Глава I. Ржевский ад: бойцы 87-й пехотной дивизии и гномы из грязи
Март 1943 года, Ржев. Это была не война, а существование. Имя этому существованию – грязь. Не просто земля, смешанная с водой, а густая, вязкая, коричневая, как глина, мерзкая субстанция, в которой на протяжении полугода барахталась 87-я пехотная дивизия Вермахта. Они называли себя проклятыми. Обречёнными вести бесконечные, бессмысленные бои за холмы, которые в официальных сводках именовались «высотами».
Рядовой Хельмут Крисман (Helmuth Krisman) знал, что начался март, но даже не помнил числа. Это было неважно. Здесь, в районе Ржева, время перестало быть календарной категорией. Оно превратилось в бесконечные сутки истребления, где единственными друзьями были вши, а единственным пейзажем — горы трупов. Если бы сложить в одну кучу все тела, отданные за эти никому не нужные холмы, эта гора была бы выше любой «высоты».
«Вчера я смотрел на себя в лужу талой воды, которая скопилась в минометной воронке. Я увидел какое-то убогое существо, которое уже не похоже на человека. Кем мы стали здесь, Боже?»
Они ели рядом с мёртвыми, спали рядом с мёртвыми. Сосед, Руди Бергманн, ещё вчера шутил, что все они скоро превратятся в «грязевых гномов». Хельмут давился серой, безвкусной массой, которую называли хлебом, и запивал жижей, отдалённо напоминающей кофе.
А потом начиналась пропаганда. Русские, «Иваны», знали всё. Они кричали из своих окопов на безупречном немецком. Они знали, что у них, немцев, заканчивается паёк, и что их жёны воспитывают внебрачных детей от солдат СС, которых чаще отпускают в отпуск. Каждый день на нервы капал яд: «мы знаем, что вы едите, как спите и сколько вас».
Из этого ада, среди грязи и смерти, вырывался только голос красавицы Марлен Дитрих, певшей про «Лили Марлен». Эта песня стала единственным, что ещё связывало их с миром людей, с их прошлым. Хельмут чувствовал — очень многим из них не суждено больше повстречать свою Лили Марлен и выбраться из этого проклятого места.
Глава II. Черкасский котёл: огонь, метель и бессмысленная жертва
Январь-Февраль 1944 года, Восточная Украина. Война уже перешла в стадию стремительного, агонизирующего отступления. Наступление советских войск, Корсунь-Шевченковская операция, захлопнуло для частей Вермахта и СС, включая 5-ю танковую дивизию СС «Викинг», западню — знаменитый Черкасский котёл.
Унтершарфюрер СС Йоханн Загс (Johann Sachs) вспоминал это как бесконечный, обессиливающий марш. Постоянные арьергардные бои, русские танки, которые то и дело пытались перерезать узкий коридор отхода. Самоходные орудия «Хуммель» кончали боеприпасы, их приходилось бросать или терять под огнём.
Настоящим бедствием стали русские штурмовики. Они часами висели над отступающей колонной, поливая её огнём из пушек и пулемётов, не встречая никакого противодействия. «Танки „Пантер“ и „Тигр“ огрызались огнём из своих дальнобойных 88-миллиметровых орудий и подожгли несколько Т-34, которые горели и своим огнём освещали нам эти зловещие сумерки».
Ночью началась метель, затем сильный артобстрел. Йоханн Загс с отделением своего товарища, Вайса, потерял свою часть. Они сбились с пути и вышли к пустующей деревне. Обессиленные, замёрзшие, они были готовы сдаться в плен. Им было уже всё равно.
К их внезапному счастью, в первом же доме они не нашли солдат, но обнаружили спящих русских женщин-санитарок. Они обрадовались: в доме женщины, тепло, есть еда. Они не хотели никакого насилия, лишь согреться и отдохнуть. Беспечные русские, видимо, считали себя в тылу. За ширмой стонали раненые.
Вайс попросил Йоханна проверить окрестности, а сам остался «просить» женщин. Не прошло и минуты, как за спиной Загса раздался оглушительный взрыв.
Он ворвался внутрь. Было уже поздно.
Трупы. Женщин и людей Вайса. Одна из русских санитарок, опасаясь за свою жизнь и жизнь своих раненых, подорвала гранату. «Боже, ещё одни бессмысленные жертвы этой войны». В ту же ночь, пытаясь найти своих, Йоханн напоролся на русских. Сил сопротивляться не было. Он сдался в плен. Война для него закончилась.
Глава III. Забрали всё: тоска и отчаяние в дивизии «Мёртвая Голова»
Конец Июля 1944 года, Восточный Фронт. Лето, но не то, о котором мечтаешь, а тяжёлое, душное, наполненное смрадом. Советская операция «Багратион» переломила хребет немецкой Группе армий «Центр», и дивизия СС «Тотенкопф» («Мёртвая голова») Людвига Фригго отступала.
Обершарфюрер СС Людвиг Фригго (Ludwig Friggo) с трудом переносил постоянную духоту. Поля перед их позициями были завалены смердящими телами — русскими и своими. Их не могли убрать из-за ураганного обстрела. По ночам были измотаны настолько, что спали сидя. Ни на что не оставалось сил.
«Мы так устали от войны, от этой страны с ее нескончаемыми пространствами. Какая разница, как называется деревня, в которую мы отступаем, ведь мы здесь ненадолго, скоро снова менять место».
В одну из ночей Людвиг проверял посты. Чтобы отвлечься, он уселся в одиночной стрелковой ячейке. Сгорбившись, как гном, он писал письмо жене, подсвечивая бумагу тусклым фонариком, чтобы русские не увидели блеска. Он знал, что это письмо никогда не будет отправлено. Военная цензура просто не пропустит его. Дома, в Рейхе, всё ещё считали, что всё идёт по плану, что война просто «затянулась».
А он писал ей о другом: о том, что русские забрали у них абсолютно всё.
Они разучили их улыбаться и радоваться. Они забрали надежду, что они когда-нибудь вернутся домой. Они забрали веру в то, что они снова смогут стать нормальными людьми после всего того ужаса, который они здесь видели и творили своими руками.
«Русские могут забрать у нас даже этот рассвет и солнце», – писал он.
Многие просто не доживут до утра. Они слышали, как за горизонтом прогреваются двигатели советских танков. Скоро начнётся артподготовка, бомбёжка. Скоро они будут «лопаться» в огне, как те, в соседнем окопе, и некому будет их убрать и по-человечески похоронить.
Эта страна забрала у них всё.
Эхо войны и наследие памяти
Судьбы этих солдат, Хельмута, Йоханна и Людвига, как и миллионов других, были навсегда перемолоты на Восточном фронте. Их воспоминания — это не рассказы о героизме, а страшное свидетельство о цене, которую заплатили все стороны за амбиции и фанатизм. В их словах сквозит не раскаяние, а прежде всего, животный страх, усталость и потеря человеческого облика. Рядом с этим отчаянием, на фоне грязи и смерти, песня о Лили Марлен звучит пронзительнее, чем любой военный марш.
Эти обрывки немецких воспоминаний, полные отчаяния и усталости, ставят перед нами неудобный, но важный вопрос. Когда вы читаете такие строки — о санитарке, подорвавшей себя и врагов, — что вы ощущаете в первую очередь? Это чувство победы, человеческое сострадание к падшему врагу или же холодное осознание того, что война беспощадна к каждому, кто в неё втянут? Поделитесь своим мнением в комментариях, чтобы мы вместе могли осмыслить эти сложные страницы истории.
Друзья, такие исторические свидетельства — о мечтах, разбившихся о реальность войны, о хрупкости человеческой судьбы — позволяют нам понять истинную, непарадную цену конфликта. Если вам откликаются такие глубокие истории, загляните на канал. Подпишитесь, чтобы мы могли и дальше вместе разбирать самые сложные страницы истории, сохраняя память о всех её уроках. До скорой встречи!