Если кто-то спросит меня, когда в последний раз я действительно по-настоящему боялась — я сразу вспомню то сонное августовское утро, когда мы с детьми стояли у подъезда с торчащими из пакетов книгами, лапой меховой игрушки и маленькой трещиной в чемодане.
Сумерки ещё не ушли окончательно, город только-только просыпался. А у нас — началась новая, чужая, пугающая жизнь.
До этого у меня были, казалось, простые, надёжные ориентиры: один и тот же чайник, старый зелёный плед на диване, плетёная корзина с носками под батареей — уют и рутина, даже в бедности в них была опора. После развода... Даже воздух в квартире стал каким-то чужим, тяжёлым. Словно тучи застряли между потолком и полом, не давая шагу ступить.
Плакать при детях я себе не позволяла, но как же хотелось уткнуться в дверь чужих, давно позабытых родителей и хоть на миг стать маленькой, не решающей — только просящей. Но когда я вечером звонком услышала голос мамы, ледяной и пустой, поняла — нашей семье уже некуда возвращаться.
— Живите, как знаете, — сказала она и добавила: — Ты уже взрослая.
Всего пару дней мы прожили на коробках. Снималка нашлась быстро — какая уж тут привередливость, лишь бы не на улице. Одна комната, сорок лет без ремонта, холодильник гудит как трактор.
Но самое страшное — не голую краску с облупленным потолком я увидела, когда мы зашли, а испуганные глаза детей. Ксюша — старшая, сжала плечи:
— Мам, а мы тут... долго будем?
— Пока не станем богатыми и не купим замок у моря, — попыталась улыбнуться я.
Но губы дрожали. И смеха не вышло.
— Мам, а папа позвонит? — прижалась ко мне Настя, средняя, с вечной мягкой челкой до глаз.
Я привлекла её к себе и молча гладила очень тонкие волосы...
Тимошка, самый маленький, молча сидел, уткнувшись в плюшевого волка и лишь изредка шмыгал носом.
В тот вечер я долго сидела у окна, прижимая колени, как когда-то в детстве. Словно жила во времянке, где всё ненастоящее. Где даже стены чужие. Поэтому, когда дети уснули на подушках, я всё равно не могла заснуть — слушала, как время по каплям капает за стеклом.
Но наутро, когда впервые в жизни хозяин квартиры лично принес счёт за свет — сухо, без приветствий, просто положил бумажку на тумбочку — я поняла: теперь только мы сами за себя. А значит — нельзя раскисать. Ни в коем случае.
Жизнь, казалось, сказала мне: "Вот твой экзамен, Марина. Пройдёшь — выживешь. Не пройдёшь..."
Но самое странное, я не знала, какой именно будет правильный ответ.
*****
Первое время мы словно жили в коробке из-под обуви. Всё складывалось в ней небрежно, кое-как — времени на суету не оставалось. Обычные вещи сразу стали роскошью: ужин не на одной кастрюле, плед на каждого, даже шоколадка к чаю — повод для радости.
Я стала мастером экономных обедов, ловкачом на распродажах. Иногда смеялась над собой — дескать, вот мол, до чего дожили! Но в душе стыд и злость клубились серым облаком.
Дети называли нашу халупку “домиком”. Маринка, хватит ворчать, будь же оптимистом — так твердил внутренний голос. Но подвох вскоре проявился: чем больше казалось, что всё устаканивается, тем громче стучалась в голову тревожная мысль — а что, если я не справлюсь?
Ксюша стала рано взрослеть. Делала уроки с Тимкой, уговаривала Настю поесть кашу, стирала платочки без просьбы. Ночами я слышала, как она тихо разговаривает сама с собой — наверное, чтобы не всхлипывать в подушку.
Настюша же… словно хрупкий цветок в тени, молчалива и испуганна. Любила засыпать, уткнувшись мне в бок.
А Тимка? Он был самой веселой нашей частью — мастер строить халабуды из подушек и шушукаться “по секрету”. Но однажды я услышала, как он называет свою плюшевую игрушку “папа”. Сердце моё буквально разорвалось.
Я работала бухгалтером, брала на дом все, что только можно. Приходила в сумерках — глаза слипаются, а у тебя ещё десять экселевских таблиц и пачка мелких чеков...
День сурка, только в роли Мороза — надо всё организовать, успеть, уговорить, выслушать, домыть, досчитать, дожить.
Иногда приходила соседка — Валентина Петровна. Еще не старая, дородная, с глазами, перемигивающимися с лукавой улыбкой.
— Ты, Марин, держись, — говорила она, стуча по столу крупной ладонью. — Всё на твоих плечах, знаю по себе... Но, вот уж поверь, такие женщины, как мы, всё через себя пропустят, да и выстоят.
Я слушала, кивая, но чаще хотелось схватиться за голову — от усталости, недосыпа, нехватки нежности. Как будто всё, что раньше было женским — теперь стало просто обязанностью.
— Мам, завтра в школу собрание, — как-то сообщила Ксюша, виновато пряча глаза.
— Опять?
Она кивнула и замялась.
— А ты... сможешь прийти? Учительница всё спрашивает — где папа?
Я выдохнула, сощурилась — как же объяснить десятилетнему ребенку, что папа теперь только в телефоне и даже голос его чужой?
— Скажи, — хриплым голосом ответила я, — что мама всё расскажет, если нужно. И что у тебя мама-герой.
И тут Ксюша впервые за долгое время улыбнулась — робко, но с теплом.
Но была у меня слабость — писать письма самой себе. Не настоящие, конечно, а мысленно.
“Маринка, ты ведь была сильная, терпеливая, с юмором… Где ты?.. Почему не можешь сейчас рассмеяться?”
Однажды, когда особенно было тошно, я завернула всех детей в один плед и читала им вслух Баума — “Дорогу к Оз”, как в лучшие, настоящие дни.
— Мам, а у нас когда-нибудь будет свой дом? — спросила Настюша.
Я сжала её ладошку —
— Обязательно, глупышка… Ты же знаешь, мечты сбываются!
Но я не была уверена сама.
А между тем в холодильнике становилось всё пустее, а у меня оставалась заначка ровно на неделю вперёд.
Внешне — мы держали лицо. Но внутри я понимала: главные испытания еще впереди.
****
Был конец ноября. Дни короткие, сумерки — будто постоянные. Я возвращалась домой после работы, снег крупный, изморось… Всё казалось серым, как будто и краски ушли вместе с летом.
В подъезде встретила Валентину Петровну, и тут же — словно бы случайно — она сунула мне в руки покрытый газетой пакет.
— Бери, Марин, не спорь. Там только картошка да молочка немного… Я в деревню ездила.
Смутилась, но стала благодарить.
— Всё у тебя хорошо будет, увидишь… — подвела итоги, бросив взгляд из-под лба.
Дома дети толклись у окна, как воробьи. Тимка заразительно хохотал, Настюша крутила в руках пряник, что попался чудом… А Ксюша, сидя тихо, делала вид, что рисует.
Я склонилась над ней:
— Что рисуешь?
— Дом… наш, когда-нибудь… — Ответ вышел тихим, как ветерок.
На листе — окно, за ним весь дом залит вечерним светом. И мы там, втроём на крыльце, улыбаемся.
И вдруг меня прорвало. Села рядом, обняла. Почему-то слёзы потекли сами собой, — редкое для меня дело, но терпеть больше невозможно.
— Мам, не плачь… — шепчет мне Ксюша. — Мы же вместе.
— Да, но не знаю, получится ли у меня всё исправить.
Повисла пауза.
— Я помогу, — твёрдо сказала она.
И в тот вечер, когда вроде бы надежды уже не осталось, поступил звонок. Обычный глухой “дзынь”.
Я сняла трубку — и ошеломленно застыла: бухгалтер из соседней фирмы — Анна Сергеевна, с которой мы когда-то хорошо работали вместе, — предложила мне подработку.
— Марина, вы же такой спец, а у меня завал… Поможете с отчётностью? Надеюсь, не обижу оплатой.
Голос дрожал — то ли от волнения, то ли от неожиданного облегчения.
Эта ночь была длинная. Уснуть не смогла. Просто лежала и слушала, как спят дети. Думала о завтрашнем дне, о том, как ещё одна крошечная надежда проросла в нашей жизни.
Все эти худые недели, тревоги, усталость — всё будто отступило на миг. Я вспомнила, что мои дети — вот моя главная сила. Значит, всё возможно.
Может быть, счастье действительно живёт там, где его не ждёшь? В куске хлеба, в улыбке дочери или в звонке, который меняет всё.
****
Прошло несколько месяцев. Зима сошла неспеша, осталась в сугробах и потёках на окнах. Мы выжили — помогли небольшие подработки, сердце Анны Сергеевны, решимость Ксюши. А ещё — заботливая кучка соседских “бабушкиных” овощей на балконе. Всегда хватало на суп и даже для жарехи.
Я замечала, как дети привыкли экономить мелочи, но… никогда никто не жаловался. У нас по-прежнему были вечерние сказки, горячий чай под цветастый плед и разговоры — те самые, что греют сильнее батареи.
Помню, как однажды весной мы втроём возвращались домой. Солнце проглядывало сквозь ветви, воздух пах набухшей землёй и первыми травами. Настюша вдруг остановилась и тихо сказала:
— Мам, а мы теперь счастливы?
Я остановилась вместе с ними. Оглянулась: Ксюша держит Настю за руку, улыбается. Тимка — весь чумазый, шарит в карманах, скорее всего конфетный фантик ищет, чтобы подарить мне.
Я присела, обняла их крепко. Так, будто никто и никогда не отберёт у нас ни этого мигра, ни друг друга.
— Знаешь… — сказала я, глядя Ксюше в глаза. — Я думала, счастье — это когда всё хорошо. А теперь понимаю: счастье — когда мы вместе, и умеем радоваться даже самому маленькому.
В тот вечер я долго не могла заснуть. Просто сидела на кухне, смотрела на пару в чашке и думала: сколько раз в жизни мне казалось, что всё кончено… А оказывается — неправда. Всё начинается заново, если рядом есть любовь.
Иногда счастье приходит тогда, когда его не ждёшь. Оно прячется в простых вещах: в детских руках, в заботливом слове знакомого, в свете уличного фонаря за окном. А самое настоящее — всегда внутри нас