Сен-Мориц, Швейцария, 19 января 1919 года...
В небольшом зале отеля собралось около двухсот человек. Там была местная публика, приехавшие на зимний курорт аристократы и просто случайные зрители.
Все они ожидали увидеть «царя воздуха», легендарного Вацлава Нижинского, который обещал станцевать для них.
Но когда на импровизированную сцену вышел худой мужчина в странном белом костюме, похожем на пижаму, многие недоуменно переглянулись. Неужели это и есть тот самый «восьмое чудо света», о котором трубили все газеты мира?
Вацлав придвинул к краю стул, медленно сел и долго, мучительно долго смотрел в зал.
Искал там что-то. Может понимание? Или сочувствие? А может прощение? Зрители заерзали на местах. Кто-то уже собирался уходить.
А потом пианист заиграл прелюдию Шопена, и белый призрак на сцене ожил. Начался танец, но совсем не тот, что знала публика, не легкие воздушные прыжки «человека-бабочки».
Это было что-то страшное, мучительное, похожее на агонию. Он танцевал войну, которую никто не смог остановить. Танцевал смерть, бессилие, отчаяние. Зрители сидели как зачарованные, но многие отворачивались, потому что слишком больно было смотреть.
Когда все закончилось, Вацлав, едва держась на ногах, вернулся домой и начал писать. Делал он это в старой тетради, там, где раньше записывал балетные упражнения: «Я назову эту книгу "Чувством". Я люблю чувство, а поэтому буду писать много...»
Это был последний танец Вацлава Нижинского. Ему было двадцать девять лет, и впереди его ждали еще тридцать один год жизни, но танцевать он больше никогда не будет.
Вацлав часто вспоминал свое первое появление на сцене парижского театра «Шатле» 19 мая 1909 года. Дягилев тогда нервничал больше обычного, его «Русские сезоны» должны были покорить избалованную французскую публику.
А Вацлав... Вацлав просто вышел и прыгнул. И в этом прыжке было что-то невозможное, противоречащее законам природы. Казалось, он завис в воздухе, остановил время, а потом, будто нехотя, опустился обратно на сцену.
«Как вы это делаете?» — спрашивали его после.
А он пожимал плечами: «Парить в воздухе не трудно. Надо только прыгнуть и на мгновение задержаться».
Но никто другой задержаться не мог. Только он.
Огюст Роден приходил на его репетиции и часами зарисовывал движения Вацлава, мечтая создать скульптуру.
«Вы — совершенство, — говорил великий скульптор. — Мои мечты осуществились. И это сделали вы».
Но Дягилев запретил позировать, слишком много времени тратилось вне театра, а Вацлав был его собственностью.
Да, собственностью. Вацлав это понимал, но ничего не мог поделать. Он родился не для жизни, он родился для танца. А Дягилев... Дягилев открыл ему Париж, Лондон, весь мир. Без него Вацлав так и остался бы просто талантливым танцовщиком Мариинского театра, одним из многих.
Правда, из Мариинки его все равно уволили. Нелепо, глупо, оскорбительно. Всего лишь за костюм, ведь он появился в «Жизели» в плотно облегающем костюме без положенных по этикету коротких штанишек поверх трико.
Бенуа разработал новый облик, стремясь к исторической точности средневекового образа. Спектакль шел при дворе, в присутствии вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Она никакого скандала не устроила, напротив, осталась довольна. Но этого оказалось достаточно: дирекция императорских театров не простила «нарушения приличий». Формальный повод нашелся.
«Что ж, — сказал Дягилев, узнав об увольнении. — Теперь ты только мой».
Нижинский вспомнил, как познакомился с Дягилевым. Это было в 1908 году, Вацлаву было всего восемнадцать. Сергей Павлович, тогда уже влиятельный, богатый, с огромными связями, пригласил молодого танцовщика к себе. Вацлав пришел робко, не понимая, что от него хотят.
Мать... Мать тогда объяснила.
Князь Павел Дмитриевич Львов уже был его покровителем, помогал деньгами, устраивал будущее. Дягилев мог дать гораздо больше.
«Понимаешь, сынок, это твой шанс», — говорила Элеонора Берета, гладя его по голове.
Она была практичной женщиной, его мать. После того как отец бросил их ради молодой танцовщицы Румянцевой, она научилась выживать.
И Вацлав согласился. Не потому что хотел, а потому что так было нужно. Потому что Дягилев открывал двери в мир, о котором он не смел мечтать. Париж, Лондон, Монте-Карло... Лучшие композиторы, художники, хореографы - все работали с ним. Стравинский писал музыку специально для него. Бакст создавал немыслимые костюмы.
Но цена... Цена была высокой.
Дягилев ревновал ко всем, запрещал встречаться с женщинами, контролировал каждый шаг. У Вацлава даже контракта не было, Сергей Павлович просто оплачивал все его расходы. Никаких гонораров, никакой свободы. Золотая клетка с бархатными прутьями.
В 1913 году труппа отправилась на гастроли в Южную Америку. Дягилев не поехал, он боялся морских путешествий, какая-то давняя история с предсказанием гадалки. И на корабле Вацлав вдруг почувствовал, что может дышать полной грудью. Впервые за пять лет.
Ромола Пульска смотрела на него с обожанием. Венгерская аристократка, она пришла в труппу Дягилева только ради того, чтобы быть рядом с Вацлавом. Он казался ей богом, спустившимся с небес. А он видел в ней спасение - хрупкую, нежную девушку, которая любила его просто так, не требуя ничего взамен.
10 сентября 1913 года они обвенчались в Буэнос-Айресе. Вацлав ощутил странную эйфорию, наконец-то он мужчина! Наконец-то он свободен! Наконец-то он сам управляет своей жизнью!
Телеграмма от Дягилева пришла через несколько дней.
«Труппа больше не нуждается в ваших услугах».
Сергей Павлович рыдал, когда писал эти слова, так рассказывали потом очевидцы. Но гордость не позволяла простить.
А Вацлав... Вацлав вдруг понял, что не умеет жить без Дягилева. Не умеет договариваться с театрами, считать деньги, планировать гастроли. Он умел только танцевать.
Он попробовал создать свою труппу. Всего семнадцать человек, включая сестру Брониславу и ее мужа. Контракт с лондонским театром «Палас». Но уже через две недели записал в дневнике: «Я упал от работы и был в горячке». Он не был приспособлен для этого мира, для его грязных денег и расчетов.
Первая мировая война застала их в Будапеште. Интернирование, невозможность работать, постоянная тревога. Вацлав чувствовал, как что-то внутри него начинает ломаться. По ночам его мучили кошмары. Днем он часами смотрел в одну точку.
В 1916 году Дягилев, видимо, забыв обиду или просто нуждаясь в звезде, возобновил контракт.
Американские гастроли. 12 апреля Вацлав снова вышел на сцену «Метрополитен-оперы» в Нью-Йорке. «Петрушка», «Призрак розы»... Публика ликовала. Но он чувствовал, что-то не так. Прыжки уже не те, движения требуют усилий. Тело больше не слушалось так, как раньше.
26 сентября 1917 года он в последний раз станцевал «Призрак розы». Сиренево-лиловый костюм из лепестков, созданный Львом Бакстом.
«Моя любовь белого цвета», — записал он потом в дневнике. Всегда выбирал белые розы.
Это было прощание, хотя тогда никто не понимал этого.
Швейцария. Нейтральная территория посреди бушующей войны. Ромола надеялась, что здесь Вацлаву станет лучше. И первое время действительно казалось, что он выздоравливает.
Нижинский размышлял о новой системе записи танца. Мечтал открыть собственную школу. Рисовал графические автопортреты, которые потом сравнивали с работами Пикассо.
Но 19 января 1919 года что-то сломалось окончательно. После того странного, страшного танца он начал писать. Шесть недель непрерывного письма, поток сознания, обрывки мыслей, галлюцинации.
«Я хорошо позавтракал, ибо съел два яйца всмятку и жареный картофель с бобами. Я люблю бобы, только они сухие. Я не люблю бобы сухие, ибо в них нет жизни. Швейцария больная, ибо она вся в горах...»
Ромола читала эти строки и плакала. Это был уже не ее муж, это был кто-то чужой, запертый внутри разрушающегося разума.
Профессор Блейлер, знаменитый психиатр, который первым описал шизофрению, поговорил с Вацлавом всего десять минут. Потом отвел Ромолу в сторону:
«Дорогая моя, мужайтесь. Вам надо увезти ребенка и получить развод. К сожалению, я бессилен. Ваш муж неизлечимо болен... Я изучал эту болезнь, знаю ее симптомы, могу поставить диагноз, но, к сожалению, не могу помочь».
Ромола не развелась. В следующем году родила вторую дочь, Тамару. И следующие тридцать лет возила Вацлава по швейцарским, французским и английским клиникам.
Она искала врачей, которые могли бы вернуть ей мужа. Но муж не возвращался.
Иногда бывали проблески. Редкие моменты, когда Вацлав словно просыпался и узнавал окружающих.
Тогда он тихо говорил: «Я хочу танцевать, рисовать, играть на рояле, писать стихи. Я хочу всех любить — вот цель моей жизни. Я люблю всех. Я не хочу ни войн, ни границ. Мой дом везде, где существует мир».
Но потом снова погружался в свой странный мир, где жили только он и призраки прошлого.
Сергей Дягилев умер в 1929 году в Венеции. Неизвестно, сказали ли об этом Вацлаву и понял ли он. К тому времени он уже не реагировал ни на какие новости из внешнего мира.
Дочь Кира выросла, вышла замуж. Приезжала изредка навестить отца в клинике. Смотрела на худого, седеющего человека, который сидел у окна и что-то бормотал себе под нос. Пыталась представить, что когда-то этот человек заставлял замирать залы Парижа и Лондона. Не получалось.
В конце 1940-х Ромола перевезла Вацлава в Лондон.
Может, там найдутся лучшие врачи? Может, английский климат поможет? Но ничего уже не помогало.
8 апреля 1950 года наступила ранняя весна. Деревья покрылись бледно-зелеными почками, солнце ярко светило, а Вацлав Нижинский...умер. Тихо, незаметно, как гаснет свеча. Ему было шестьдесят лет.
Похоронили его на кладбище Сент-Мерилебон. Но в 1953 году Ромола добилась того, чтобы прах перевезли в Париж на кладбище Монмартра, рядом с могилами легендарного танцовщика Огюста Вестриса и драматурга Теофиля Готье, одного из создателей романтического балета.
На надгробии из серого камня сидит грустный бронзовый шут. Скульптор изобразил его таким, каким Вацлав остался в памяти - вечно молодым, вечно танцующим, вечно грустным.
Люди приходят сюда до сих пор. Оставляют цветы, фотографии и шепчут: «Царь воздуха», «Бог танца», «Восьмое чудо света».
Красивые слова для человека, который в тридцать лет потерял рассудок, а в шестьдесят жизнь.
От его искусства осталось до обидного мало.
Два десятка фотографий, те застывшие мгновения, не передающие того, что видели зрители. Несколько рисунков и дневники.
Иногда Ромола, доживавшая свои последние годы в маленькой квартире, перебирала старые программки, вырезки из газет.
«Это было благоуханное дуновение; это была сама тень розы, головокружение, грезы и сновидения», — писали после «Призрака розы».
«Он не танцует — он парит, он летает, он бросает вызов гравитации», — восторгались критики.
А она вспоминала другое. Вспоминала, как в швейцарской клинике Вацлав вдруг посмотрел на нее ясными глазами и тихо сказал:
«Я боюсь. Я не знаю, кто я. Я не могу вспомнить, как танцевать».
И снова ушел в себя.