Эта история случилась очень давно, в 1993 или 1994 году, когда мне было четырнадцать. Мы жили на Крайнем Севере, в маленьком посёлке, куда даже летом не каждый самолёт долетал. Родители мои были промысловыми охотниками: отец ставил капканы на песца, мать шила из шкур одежду и рукавицы на продажу. У отца было восемь охотничьих балков, разбросанных по тундре на сотни километров. Между ними — километров по двадцать, а то и больше. Летом мы всей семьёй выезжали чинить избушки, ставить новые ловушки, запасать дрова на зиму.
В тот год в середине августа у нас сломался старый вездеход «Буран». Ремонтировать его в тундре было невозможно, а до холодов оставалось мало времени. Решили возвращаться так: мама, отец и младший брат (ему тогда шесть лет всего было) поехали на снегоходе «Буран-640» — летом по болотам он идёт лучше любой другой техники, а я и моя старшая сестра Лена (ей шестнадцать) пошли пешком до самого ближнего к посёлку балка. Двадцать километров по кочкам, по мху, по комарам. Ничего, дошли за световой день. Следом за нами, уже в сумерках, подъехали родители с братом.
Балок этот стоял на высоком берегу большого озера. Место необыкновенно красивое: вода тёмная, почти чёрная, гладь огромная, на много километров, а вокруг — ни одного дерева, только тундра да низкие ивовые кусты. Весной и осенью сюда слетались тысячи гусей и лебедей, в озере водились крупные щуки и нельма. Почему отец перестал пользоваться этим балком лет за пять до того, я тогда не знала. Просто сказал: «Далеко, неудобно». И всё.
Вечером поели тушёнки с хлебом, попили чаю из термоса. Потом отец, Лена и брат уехали в посёлок — до дома оставалось ещё двадцать километров, но по хорошей зимней дороге снегоход шёл быстро. За мной и мамой отец обещал вернуться утром. Мы с мамой остались вдвоём и с кошкой Муркой — серой сибирской красавицей, которая ездила с нами в тундру с самого котёнка и боялась только медведей.
Уложились спать на широких нарах. В балке было тепло, печка ещё держала жар. Я уже начала проваливаться в сон, как вдруг снаружи послышался звук трактора. Громкий, отчётливый: дизель тарахтит, гусеницы лязгают. Звук шёл откуда-то с озера, но приближался. Я выскочила на крыльцо, потом забралась на пригорок рядом с балком — может, кто из геологов идёт, подвезут до посёлка? Кругом тундра, луна светит, видимость отличная. Ни огонька, ни трактора. Пусто. Вернулась в балок — звук опять слышу, уже ближе. Мама тоже прислушалась, нахмурилась, но ничего не сказала. Погасили лампу и легли.
Где-то через час Мурка, которая спала у меня в ногах, вдруг вскочила, шерсть дыбом, хвост трубой, зашипела так, что я подскочила. Потом прыгнула маме за спину и застыла, глядя в угол. Мы с мамой переглянулись. И тут началось.
Сначала — стук. Чёткий, сильный, прямо в стену, рядом с нарами. Будто кто-то костяшками пальцев: тук-тук-тук. Потом стук повторился с другой стороны. Потом с третьей. И пошёл по кругу, быстрее и быстрее, будто несколько человек одновременно обежали балок и колотят по брёвнам. Звук был такой, что печка дрожала, кружки на столе звенели.
Я заорала. Мама побелела, но не закричала. Встала, молча взяла топор, положила его у порога. Зарядила двустволку двенадцатого калибра, которую всегда держала под рукой. Занавесила оба маленьких окошка старыми одеялами. Потом легла ко мне, обняла крепко-крепко и начала шептать молитвы, которые знала ещё от бабушки. Я дрожала, как осиновый лист. Не помню, как уснула.
Утром, в пятом часу, мама разбудила меня шёпотом: «Вставай, доченька, идём». Быстро собрались, вышли. Дверь завязали верёвкой с хитрым узлом, как отец учил — чтобы медведь не открыл. Кошку я взяла на руки. Мурка вырывалась, царапалась, шипела, будто её резали. Я пронесла её километра три, пока руки не онемели, и опустила на землю. Она стрелой рванула обратно к балку и пропала в тундре. Мы кричали, звали — бесполезно.
Вскоре встретили отца. Он довёз нас до посёлка, высадил у дома, а сам поехал за кошкой — сказал, что вернётся через пару часов.
Вернулся он только к ночи. Я проснулась от того, что мама всхлипывала на кухне. Заглянула в дверь и услышала, как отец рассказывал шёпотом:
— Дверь нараспашку. Верёвка развязана, хотя узел я сам вязал, никто чужой не развяжет. А на пороге… Мурка. Разорвана ровно пополам. Передняя часть — внутри балка, задняя — снаружи. Как будто её порогом перерезало. И крови почти нет. Только шерсть по стенам.
Мама плакала. Я тихо ушла в комнату и больше никогда не спрашивала.
Прошло лет десять. Я уже училась в городе, приехала на каникулы. Разговорилась со старым ненцем дядей Ваней, который когда-то работал проводником у геологов. И он мне рассказал.
В пятьдесят третьем году, в конце апреля, по этому озеру шёл караван тяжёлой техники геологоразведки. Лёд ещё стоял, но уже подтаял. Впереди шёл трактор С-100 с прицепной будкой, в которой ехали восемь человек — водитель, механик, геодезисты, повар. Посередине озера лёд треснул. Трактор провалился мгновенно. Люди даже крикнуть не успели. Ни тел, ни трактора так и не нашли — озеро глубокое, с подводными ключами, всё утянуло на дно.
С тех пор озеро считается проклятым. Охотники обходят его стороной. Говорят, трактор тот до сих пор ездит по ночам подо льдом, а когда лёд сходит, он пытается выбраться. Ищет тех восьмерых. А кто остаётся ночевать в балке на берегу — тому он стучит. Просит впустить.
С тех пор тот балок стоит пустой. Дверь сорвана с петель, окна выбиты. Никто туда не ходит. Даже вёсла и сети, которые оставались внутри, исчезли.
А озеро молчит. Только иногда, в тихую августовскую ночь, когда луна висит над тундрой, снова слышен далёкий гул дизеля и лязг гусениц. Идёт откуда-то из-под воды. Ищет дорогу домой.