Когда мои родители приехали без предупреждения — впервые за два года — я была на кухне, пытаясь вывести пятно от кофе с белой блузки. Блузка, купленная на те самые деньги, которые я получила после смерти бабушки и которые Дмитрий с его матерью считали «общей семейной собственностью». Я не услышала, как они вошли. Просто подняла глаза — и увидела маму на пороге, её лицо исказилось от ужаса.
— Господи… — прошептала она, и её взгляд скользнул по синякам на моём лице, по запекшимся царапинам на шее, по запястью, обмотанному потрёпанным бинтом.
Я замерла. Хотела что-то сказать, но Дмитрий уже вышел из гостиной — улыбаясь, как всегда, будто весь мир — его шутка.
— А, Валентина Ивановна! Иван Петрович! Как неожиданно! — Он шагнул ко мне, положил руку на плечо. Я не дёрнулась. Не смела. — Да вы не пугайтесь! Она сама упала. На ровном месте! Вчера, ночью, в ванной… Носилась без света, а я спал. Жена у нас — как кошка, всё прыгает. Вот и упала.
Свекровь, Людмила Андреевна, стоявшая за его спиной, фыркнула и скривила губы.
— Упала? Ну да, конечно… А я ещё думала, откуда у неё такая походка. Не ходит — а как будто побои скрывает. А оказывается — просто неуклюжесть! — Она сделала шаг вперёд и добавила почти ласково: — Может, тебе, девочка, в больницу сходить? Заодно проверить, всё ли у тебя в порядке с головой? А то… эмоции берут верх.
Мама смотрела на меня, молча. Её глаза — такие знакомые, такие родные — искали ответа. Но я не могла говорить. Не здесь. Не сейчас. Дмитрий уже дважды угрожал: если я хоть слово скажу родителям — он подаст на развод и заберёт всё: дом, счёт, даже мою собаку. А потом… потом он «случайно» упомянул, что у него есть «надёжные люди», которые могут «помочь поговорить» с моим отцом, если тот начнёт лезть не в своё дело.
Отец, обычно сдержанный, спокойный, вдруг шагнул вперёд. Его лицо было бледным, но глаза — горячими, как угли.
— Мы уйдём, — сказал он тихо. — Просто приехали проведать.
Он повернулся и направился к выходу. Я почувствовала, как внутри что-то рвётся. Хотела крикнуть: «Папа, подожди!», но только сжалась в комок у плиты.
Мама задержалась на секунду. Посмотрела на меня. Я едва заметно кивнула — не в знак согласия, а в знак: «Я всё ещё здесь. Я жива».
Они ушли. Автомобиль завёлся. Я рухнула на пол.
Дмитрий и его мать засмеялись. Смеялись долго. Как будто только что посмотрели отличную комедию.
— Ну и дура твоя мать, — хмыкнул он, закуривая. — Думает, что это нормально — приезжать без звонка. Как будто мы им что-то должны.
Свекровь подошла, склонилась надо мной.
— Вставай, милая. Обед же не приготовится сам. И не смотри так. У тебя лицо и так уродское, а с такой рожей — вообще кошмар.
Я поднялась. Пошла на кухню. Вода. Слёзы. Слёзы — это было моё слабое место. Дмитрий их терпеть не мог. Называл «истерикой». Однажды заставил меня стоять под холодным душем два часа, пока я не перестала плакать.
Но в тот день… в тот день что-то изменилось.
На следующее утро я проснулась от стука в дверь. На пороге стояли мои родители. Опять без предупреждения.
— Собирайся, — сказал отец. — Мы уезжаем. С собой возьмёшь только то, что влезет в машину.
Я посмотрела на него, не понимая.
— Папа… Дмитрий…
— Дмитрий уже не твоя проблема, — перебил он.
Из-за угла вышел Дмитрий в халате, зевая.
— О! Опять вы? Что на этот раз? Может, чаю предложите? Или, может, сразу на похороны? — Он хохотнул, но улыбка его дрогнула, когда заметил, что отец держит в руках чёрный чемоданчик.
— Знаешь, сынок, — сказал отец, — я всю жизнь был учёным. Химией занимался. Раньше работал на оборонку, потом — в институте. Ушёл на пенсию, но кое-что осталось.
Он открыл чемоданчик. Внутри — прозрачные ампулы, шприц, небольшой приборчик с экраном.
Свекровь, выглянувшая из спальни, захихикала:
— Ой, дедушка, ты что, решил нас отравить? Как в сериале?
Отец не ответил. Он просто подошёл к ней, схватил за запястье и вколол содержимое одной ампулы. Та вскрикнула — и упала на колени. Через десять секунд её лицо пошло пятнами, кожа стала липкой, она задыхалась.
— Что ты сделал?! — закричал Дмитрий, бросаясь к матери.
Отец повернулся к нему:Пока он наклонился к своей матери он сделал укол и ему.Прямо в плечо.
— Это не яд. Это — правда. Препарат, который блокирует способность лгать. Точнее — вызывает немедленную физиологическую реакцию на ложь. Мы разрабатывали его для допросов. Секретный проект. У меня осталась пробная партия. Срок годности — вчера истёк. Но работает.
Дмитрий побледнел.
— Ты… ты шутишь?
— Проверим, — сказал отец. — Скажи: ты бил мою дочь?
— Нет! — выпалил Дмитрий.
И тут же схватился за горло. На лице выступили красные пятна, пена показалась на губах. Он рухнул рядом со своей матерью, задыхаясь, хрипя, кашляя кровью.
— Папа… — прошептала я.
— Они сами выбрали, — сказал он. — Я дал им шанс. Мог бы просто уйти. Но они решили насмехаться.
Свекровь, корчась на полу, прохрипела:
— Это… незаконно… Мы… вызовем полицию…
— Вызови, — спокойно сказал отец. — Скажи, что я тебя отравил. Но сначала скажи правду: ты знала, что он её бил?
Она замолчала. Потела. Дрожала. Глаза полезли на лоб.
— Говори, — приказал отец.
— Да… — выдавила она. — З… Знала…
И тут же её судороги ослабли. Дыхание выровнялось. Она лежала, тяжело дыша, но уже не задыхалась.
Отец повернулся к Дмитрию:
— А ты? Ты когда начал её бить?
— В… в прошлом году… — прохрипел он. — Потому что она… не хотела отдать деньги… за дом…
— А вчера? — спросил отец.
— Я… я толкнул её… в ванной… Она упала… но… я не хотел… чтобы она упала лицом вниз… чтобы не видно было…
Он замолчал. Его рвало. Слёзы текли по щекам.
— Я… не хотел… Я просто… ненавижу её… Она… она всё портит… — Он посмотрел на меня. — Ты… ты ведь знала… что я спал с Ольгой?..она… подсыпала тебе то, что ты не помнила утром?..
Меня будто током ударило.
— Что?
Он кивнул, с трудом дыша:
— Да… Ты… ты была такой глупой… Думала, что я люблю тебя… А я… просто ждал, когда ты подпишешь бумаги… на дом…
Я пошатнулась. Всё встало на свои места. То странное «забывчивое» утро, когда я не могла вспомнить, как оказалась в ванной… Потом — увольнение с работы… А Ольга — та самая «подруга» Дмитрия, которая «случайно» знала все мои пароли…
Отец подошёл ко мне, обнял.
— Пора домой, дочка.
Полицию мы не вызывали. Дмитрий и его мать, трясущиеся, униженные, испуганные до смерти собственной совестью, согласились на всё. Развод. Отказ от претензий. Передача всех активов. Даже собаку отдали без спора.
Когда мы выезжали с подъезда, отец сказал:
— Этот препарат… он не навредит им надолго. Через сутки всё пройдёт. Но они запомнят. Каждое слово. Каждый вздох. Каждую ложь, которая обратилась в боль.
Мама держала мою руку. Молча. Просто держала.
Через неделю я подала заявление в суд — не на Дмитрия, а на Ольгу. За подлог, вмешательство в личную жизнь, психическое воздействие. У меня были доказательства. И не только мои. Оказалось, Дмитрий не первый мужчина, с которым она играла в «любовь и предательство».
А через месяц я получила письмо от Дмитрия. Он писал, что потерял работу, мать слегла с инсультом (совпадение или нет — не знаю), а он… он просит прощения. Пишет, что «впервые в жизни почувствовал, что такое быть слабым». Что «боится спать». Что «слышит мой голос в голове».
Я сожгла письмо.
Теперь я живу с родителями. В их большом доме в деревне.У меня есть собака, которая спит у моих ног.
А иногда, по ночам, мне снится, как отец открывает свой чёрный чемоданчик… и улыбается.
**P.S.**
Через полгода я узнала, что Дмитрий пытался подать в суд, утверждая, что его «заставили подписать документы под угрозой насилия». Но когда следователь спросил: «Что именно вам угрожали сделать?», он вдруг замолчал. Задохнулся. И сбежал из кабинета, хватаясь за горло.
Правда, оказывается, умеет защищаться сама.