Неделю Петр Андреевич обхаживал подругу жены, осыпал комплиментами, словно бисером, а потом... как супруга на порог, он — чемоданы паковать да узлы вязать...
Кто деревенской жизни не хлебнул, тому эта наука неведома! А кто врос корнями в эту землю, тот знает: в деревне работа — как вода в реке, никогда не кончается.
Так уж повелось испокон веков: и хозяйство, и огород, и сам дом, дышащий стариной, требуют неусыпного бдения. А пуще всего — рук, не знающих покоя.
Да где ж их взять, эти руки, если сама природа человеческая шепчет: ляг в тенёк, закрой глаза и растворись в блаженном ничегонеделании?
— Не клюет нынче, хоть плачь, — сетовал Степан Ильич, сматывая леску. — Домой пора. Куры не кормлены, порося визжит, сорняк на грядках в пояс кланяется.
— А спутник тебе к среде на орбиту вывести не надобно? — с хитрецой в голосе поинтересовался Петр Андреевич.
— Да вроде нет... — поскреб в затылке Степан.
— Вот и лежи, грей бока на солнышке, — изрек Петр Андреевич, блаженно растягиваясь на прибрежной траве. — Рыбы сегодня не жди, солнце слишком ярое. Ушла она в глубину, прохлады ищет.
— Пойду я, пожалуй, — вздохнул Лешка, молодой зять соседей, с тоской глядя на поплавок. — Дел невпроворот.
— Лежи, кому сказано! — осадил его Петр Андреевич. — Без тебя разберутся!
— Ага, разберутся... — Лешка скептически хмыкнул. — Палец о палец не ударят, пока я не приду.
— А вот и ты не ударь, — наставительно произнес старик. — Солнышко ласковое, ветерок шепчет, река баюкает. Впитай, так сказать, благодать природы!
— Дядь Петь, — Лешка отложил удилище, — там же дела, заботы, огород этот... чтоб его!
Парень хотел выразиться покрепче, но с ними был Колька, тринадцатилетний пострел, и приходилось держать язык на привязи.
— И что с того? — Петр Андреевич пожал плечами, не открывая глаз. — К кому ни сунься, у всех список дел длиннее жизни. А вот искусство праздности — это, брат, наука тонкая!
— Петрович, а вот скажи мне на милость, — подал голос Степан Ильич, — живем мы бок о бок. Ровесники, почитай. Как так выходит: у всех хомут на шее, а ты вечно вольный казак?
Вся компания воззрилась на Петра Андреевича. Вопрос этот висел в воздухе давно, занимая умы не меньше, чем тайны мироздания.
В деревне жизнь прозрачна, как родниковая вода: кто что съел, кто с кем повздорил, кто кому подмигнул — все как на ладони. Это даже не радио, а всевидящее око. Вечером чихнешь — утром вся деревня тебе здоровья желает.
Вот и за Петром Андреевичем закрепилась слава человека, чья душа не отягощена трудом, а руки — мозолями.
Нет, лодырем он не слыл. Отработал в колхозе честно, от звонка до звонка. С почетом ушел на покой... и словно выключил рубильник. Вольный человек! И плевать, что двор полон живности, а огород требует заботы.
Никто не видел, чтобы он гнул спину. То за грибами уйдет, в лесную чащу, то по ягоды, то на реке с удочкой медитирует, а то и вовсе на лавочке у магазина байки травит. Или, бывало, сядет за околицей и смотрит на облака, словно читает в небесной книге. И никто ему не указ. Один, как перст, в своем блаженстве.
А ведь есть жена, Анна Ивановна, и дети с внуками. Правда, молодежь в город подалась, в суету, и к родителям наезжает редко, как гости.
Казалось бы, есть ради кого и на пенсии спину погнуть. А он — ни в какую.
Но самое удивительное — жена его, Анна Ивановна, молчит. Сама тянет лямку, нанимает помощников, а мужа и словом не корит.
Если б она ему выговаривала, так в деревне уши чуткие, давно бы разнесли. А тут — тишина.
Она ему:
— Петенька, свет мой!
Он ей:
— Аннушка, душа моя!
Загадка, да и только. Не по людским это правилам.
Вопрос повис в воздухе. Любопытство жгло рыбаков, как крапива.
— Молодые вы еще, зеленые, — усмехнулся Петр Андреевич, а потом, скосив глаз на Степана, добавил: — А ты, Степа, просто прост, как валенок. Вам сказали «надо», вы и побежали, языки на плечо. А вам в награду — новый хомут. И рады стараться!
— А как же иначе? — удивился Лешка. — Семья, дом, долг...
— Ты в том доме — примак, а не хозяин, — отрезал старик. — Чего жилы рвать?
Лешку Петр Андреевич сманил на реку, когда тот собирался дрова колоть. И правда, парень в соседней деревне дом строил, там работы хватало. А тут тесть решил зятя припрячь, по-родственному. Лешка сбежал с радостью, зная, что тесть все равно найдет, к чему придраться.
— Так-то оно так... — пробормотал парень. — Да как откажешь?
— Выучи заклинание, — ухмыльнулся Петр Андреевич. — «Нет» и «не хочу».
— А потом ухватом по хребту! — вздохнул Лешка. — Боязно.
— Или ремнем, — пискнул Колька.
Колька был в ссылке. Родители отправили к бабке Марфе на перевоспитание, ибо энергия в парне била ключом, и все не туда. Тринадцать лет — возраст опасный, когда подвиги не ценятся.
Петр Андреевич, глядя, как Марфа гоняет внука — то за водой, то горох перебирать, — сжалился. Потребовал парня себе в помощники, как поводыря для старого человека. Марфа согласилась, зная, что у Петра все работают, кроме него самого. Не ведала она, что Колька нужен старику как соратник по лени.
— Бабке скажешь вечером, что умаялся, дед загонял! — наставлял Петр Андреевич.
Колька и рад стараться.
— Телесные наказания запрещены законом, — вещал старик, приподнимаясь на локте. — Тем более к детям.
— Так мокрым полотенцем — следов не оставляет, насилием не считается, — возразил Степан.
— Это как посмотреть... А ты заори после удара: «Убивают! Инвалидом делают! Люди добрые, спасите!» Бабка вмиг осядет. А потом еще сляг, притворись больным. Глядишь, и поумнеет! Пылинки сдувать начнет, от работы освободит!
— Стратегия! — восхитился Лешка. — А ведь дело говорит.
— Петрович, ты зубы не заговаривай! — не унимался Степан. — Тебе вопрос задали: почему ты бездельничаешь и тебе за это ничего не бывает? Отвечай по существу!
— Лешка верно подметил. Стратегия! Она, родимая, и есть ключ к моему счастью!
— Петрович, имей совесть! — возмутился Степан. — Не томи душу!
— Говорю ж, зеленые вы! — Петр Андреевич улыбнулся солнцу. — Не всегда я вкушал плоды праздности, но случай и тонкий расчет помогли. Стратегия!
Петр Андреевич ждал пенсии, как манны небесной. Мечтал сесть в кресло-качалку и месяц просто сидеть, а уж потом начать качаться.
А вот у Анны Ивановны планы были наполеоновские:
— Вот уйдет на покой, никуда не денется, — делилась она с закадычной подругой. — И забор поправит, и крышу в курятнике, и печь в бане переберет. Огород вскопает...
— А чего сейчас не делает? — спрашивала Клавдия Семеновна.
— Так ведь работает! — защищала мужа Анна. — Устает, бедный. Приходит — краше в гроб кладут. Еле ноги волочит. А вот на пенсии развернется! А пока я сама.
Сама — не сама, а чаще с Клавдией. Та была одинока, хозяйство крошечное, вот и помогала подруге. Дружба их была крепка, как старое вино, тридцать лет выдержки.
Месяц Анна дала мужу на адаптацию, а потом начала наступление:
— Петя, забор-то покосился, того и гляди рухнет!
— Так стоит же пока... — отмахивался Петр.
— Чего ждать? Чтоб людей насмешить?
— На чужой роток не накинешь платок.
— Раньше работал, я жалела! А теперь, Петя, шабаш! Иди, чини, коли есть хочешь. Я ведь тоже могу забастовку устроить: ни стирки тебе, ни варки!
Петр Андреевич вынес стул на улицу, поставил напротив забора и сел созерцать.
— Петь, ты чего? — удивилась Анна.
— Оцениваю масштаб бедствия, составляю смету... — буркнул он.
Вечером она нашла его спящим на том же стуле. Разбудила, увела в дом. Утром история повторилась. Неделю она его будила, потом плюнула. Тракторист Васька за бутылку поправил забор за час.
Курятник, баня, огород — все пошло по тому же сценарию. Петр Андреевич задумывался, засыпал, забывал или просто игнорировал.
— Мужики, — вещал Петр Андреевич, — я как не собирался горбатиться, так и не планировал. Пенсию заработал, право на отдых имею. Точка. А если душе моей любезной угодно барщину разводить — пусть наемников зовет. Я не против.
— И что, — не унимался Степан, — она молчала?
— Как же, молчала! Пилила, конечно. Но мне что? Как с гуся вода. Я жизнь прошел, меня словом не проймешь!
— И сейчас пилит? — спросил Лешка. — Мы ж рядом живем, тишина вроде.
— А тут случай помог! — старик поднял палец к небу. — Не без Божьего промысла...
После битвы за урожай подруги, Анна и Клавдия, пили чай с вареньем. Петра Андреевича они видели уходящим в баню с намерением «что-то там посмотреть», и были уверены, что он уже видит десятый сон. Беседа текла свободно.
— Ох, и намучилась я с моим дедом, — жаловалась Анна, дуя на блюдце. — Сил нет. Паразит, пальцем не шевельнет. Где сядет, там и спит. А подавай ему первое, второе и компот, да рубаху чистую каждый день.
— Да он же в фуфайке ходит, — удивилась Клавдия.
— Ну, исподнее! Выстирай, высуши. Гладить, слава богу, не просит. А все одно — свежее подавай! Ходишь за ним, как за дитем малым, а толку — только пенсия, да и та на него же уходит.
— Ой, да что там за пенсия... — махнула рукой Клавдия.
— Вот и я о том! Ей-богу, ушел бы к другой, я б ему чемодан собрала и перекрестила! Лишь бы ярмо с шеи скинуть!..
— Неужто так и сказала?! — Степан поперхнулся дымом.
— Представь себе! Сплавить решила.
— Вот она, изнанка брака, — горестно вздохнул Лешка. — Пока ты вол — тебя кормят. А стал стар — пошел вон со двора!
— Вот, молодежь, мотайте на ус! — назидательно произнес Петр Андреевич.
— Петрович, так ты ж с Анной живешь, — не понял Степан.
— А я уходить и не думал! Я просто бунт подавил в зародыше! — старик перевернулся на другой бок. — Подслушал я, значит, эти речи крамольные и решил: месть будет страшна. И изящна.
Услышав предательство, Петр Андреевич решил ударить по самому больному. Выбрал Клавдию — чтоб Анна лишилась разом и мужа, и подруги.
Пару раз Клавдии Семеновне подмигнул, улыбнулся загадочно, калитку придержал, «голубкой» назвал. И все это — на глазах у супруги.
Неделю он плел интригу, а потом подгадал момент, когда Анна в дом вошла, и начал демонстративно вещи в узлы вязать.
— Ты куда это собрался? — опешила Анна.
— Ухожу я, Нюра, — скорбно ответил Петр, не прерывая сборов. — Не любишь ты меня, не ценишь. Только попрекаешь да пилишь. Опостылел я тебе. А раз так — нечего небо коптить вместе!
— И куда ж ты, сокол ясный, намылился?
— К доброй душе. К ласковой. Она одна век коротает, ей мужик в доме — за счастье. Хоть какой, а все опора.
— И где ж ты такую дуру выискал?
— А чего искать? Клава это! Что ни день — у нас отирается. Слова дурного мне не сказала, все улыбается. Я предложил — она расцвела. Сколько ей куковать одной?
— Ты что, старый, белены объелся? — начала закипать Анна.
— Ты ж только грызешь меня! — повысил голос Петр. — Вот уйду, освобожу тебя от мук, живи как барыня! А мы с Клавушкой мешать не будем. Заживем душа в душу!
Анна Ивановна побледнела, потом покраснела... И тут плотину прорвало.
Русский язык богат, но в тот миг его не хватало. Анна описывала мужа, подругу, их моральный облик и перспективы в самых ярких красках. В ход пошла тяжелая артиллерия: тарелки, утюг, будильник, газеты, пульт и даже горшок с алоэ.
Петр Андреевич уворачивался, как тореадор, но Анна была снайпером. Финальным аккордом стал табурет, прилетевший точно в цель.
Теряя сознание, Петр успел прохрипеть:
— Нюра, это шутка!..
— Вот так, мужики, мой план сработал на все сто, — подытожил Петр Андреевич.
— И что, — уточнил Степан, — она сразу отстала?
— Не сразу, — признался старик. — Пыталась ворчать насчет огорода, так я ей напомнил: в каждой шутке есть доля правды. А одиноких баб в деревне — пруд пруди, и бойкий пенсионер везде пригодится.
— Ох и жук ты, Петрович! — восхитился Лешка.
— А с бабой Клавой что? — спросил Колька.
— Ну... — старик потрепал мальчишку по вихрам. — Бабка Нюра ей допрос с пристрастием учинила. Та еле отбоярилась, божилась, что ни сном ни духом. Только Анна ей веры не дала.
— Так что, враги теперь? — спросил Степан.
— Да нет, — усмехнулся Петр. — Общаются. Только теперь моя к ней ходит, а к нам — ни ногой. От греха подальше!..
Смех над рекой стоял такой, что рыбу можно было не ждать до утра.
— Учитесь, пока я жив! — напутствовал Петр Андреевич, поднимаясь с травы.