Для остальных сотрудников кафедры профессор Анатолий Сергеевич был эталоном: строгий, педантичный, с неизменным галстуком и взглядом, просверливающим насквозь. Но они не знали, что его легендарная строгость — всего лишь побочный эффект. Побочный эффект великой Охоты.
Его настоящая жизнь начиналась за пять минут до начала экзамена. Он стоял в пустой аудитории, вдыхая запах мела и старого паркета, и его пальцы едва заметно дрожали от предвкушения. Он не видел перед собой будущих инженеров или филологов. Он видел поле, на котором вот-вот начнется игра.
Его слух, отточенный годами, улавливал всё: шелест бумаги под столешницей, специфичный стук по корпусу телефона, когда палец нащупывает кнопку, даже сдавленное дыхание «наводчика», пытающегося прошептать ответ.
Он не боролся со списыванием. Он его коллекционировал. В его кабинете, в специальном сейфе, хранилась «Кунсткамера» — альбомы с конфискованными шпаргалками. Это было его сокровище. Здесь были шедевры: формулы, выгравированные на стержне шариковой ручки, конспекты на внутренней стороне этикетки от воды, целые билеты, закатанные в жевательную резинку и прилепленные под сиденье.
Он изучал их по вечерам, как искусствовед изучает полотна старых мастеров. Он восхищался изобретательностью, презирал глупые и примитивные попытки и ненавидел… ненавидел тех, кого не мог поймать. Пропущенная шпаргалка была для него личным оскорблением, несмываемым позором.
Смысл не был в том, чтобы передать знание. Знание было скучным, инертным. Смысл был в азарте, в противостоянии умов. Он — гончая, они — хитрые лисы. Принять экзамен у честного студента было для него все равно что играть в шахматы самому с собой — бессмысленно и тоскливо.
С годами Охота поглотила его целиком. Он разработал сложную тактику: делал вид, что смотрит в окно, а сам ловил отражение в стекле; внезапно менял маршрут хождения по аудитории; задавал каверзные вопросы не по билету, чтобы вывести «клиента» из равновесия и заставить его потянуться к заветной бумажке.
И вот наступил его Звездный час. Государственный экзамен. Самый важный в жизни студентов. Для Анатолия Сергеевича — главная охота сезона.
Он заметил её сразу. Студентка Катя, тихая, неприметная девочка. Но он видел, как ее взгляд слишком часто скользил к манжете ее свитера. Его ноздри расширились. Дичь вышла.
Он вёл сложную, изощренную партию. Подходил к другим, задавал вопросы, но всё его внимание было сфокусировано на ней. Он видел, как она нервничает, как её пальцы теребят край манжеты. Он наслаждался её страхом. Это был нектар.
И вот он сделал свой ход. Резко развернувшись, он быстрыми шагами направился к её столу. Он уже представлял, как молниеносным движением схватит её за руку и извлечёт на свет божий этот жалкий клочок бумаги — свидетельство его триумфа.
— Катя, покажите, что у вас там под манжетой, — произнес он ледяным тоном, от которого замерла вся аудитория.
Девушка побледнела. Медленно, с обреченным видом, она закатала рукав.
Под ним не было шпаргалки.
Там, на тонкой, почти детской запястье, аккуратно, словно шов, была нарисована синей шариковой ручкой всего одна фраза: «ПОМОГИ МНЕ».
Анатолий Сергеевич застыл. Его отточенная, безупречная тактика дала сбой. Его мозг, годами настроенный на поиск обмана, отказывался обрабатывать эту информацию. Это была не добыча. Это был крик о помощи, который он принял за шелест бумаги.
Весь его мир, выстроенный вокруг Великой Охоты, рухнул в одно мгновение. Он смотрел на эти слова и не видел ереси, которую нужно было изобличить. Он видел лишь чужую, настоящую боль, до которой ему не было никакого дела.
— Садитесь, — сипло сказал он, отводя взгляд. — Продолжайте.
Он больше не подходил к её столу. Он механически принял у всех экзамены, не видя и не слыша студентов. Охота была окончена. Навсегда.
Вернувшись в свой кабинет, он открыл сейф и достал свои бесценные альбомы. Он смотрел на эти уловки, на эти шедевры обмана, и они вдруг показались ему горсткой пыли. Всю жизнь он выслеживал призраков, не замечая живых людей.
Он не знал, поможет ли он той девочке. Он даже не знал, с чего начать. Но он впервые за долгие годы почувствовал не возбуждение охотника, а тяжелую, давящую тишину. Тишину, в которой не слышно ни шепота, ни шелеста шпаргалок. Только тиканье часов и собственное, слишком громкое сердцебиение.