Остросюжетный роман по реальной жизни женщины-майора.
Остальные главы в подборке.
– Почему Вы это терпели? – спросил я бывшую начальницу.
– Потому что, воспротивься я, получила бы гораздо жёстче. Тем вечером моё положение было безвыходным: ни убежать, ни закричать, ни подраться – только подчиниться. Супруг был болен сосудистой деменцией, а это заболевание нередко усиливает агрессию у людей, которые и так к ней предрасположены. К тому же он выпил. А ещё был рассержен потерей денег. Провоцировать его на действия ещё более неадекватные мне, прости, не хотелось. В таком состоянии муж был способен на всё! Любое моё сопротивление привело бы к последствиям куда хуже, чем побитые руки.
– Я не об этом. Неужели в такие моменты вам не хотелось плюнуть на всё и сбежать?
– Конечно, хотелось, лейтенант. Мне хотелось сбежать каждый день. Но я понимала, что стояла посередине горы, на подъёме, и выбора было два: долезть до вершины и получить желаемое, оставаясь реализованной личностью, или – сбежать и покатиться вниз, к самому подножию. Там, в свои почти сорок, я должна была бы карабкаться вновь, с полного нуля, потеряв деньги, работу и «чёрный» доход, – ведь при центре я бы уже не осталась.
– Но этот подъём разве стоил побоев? Риска для жизни и здоровья?
– А я и не соглашалась на побои. Я соглашалась терпеть рядом с собой больного человека – его плохое самочувствие, перепады настроения, кризис среднего возраста. Под словом «соглашалась» я подразумеваю, что старалась угодить, промолчать, смягчить обстановку там, где надо, – чтобы до насилия не доходило. Да, я рисковала, потому что форс–мажоры случаются всегда. Возможно, глупо и наивно, но одержимая собственными целями я действительно верила, что у меня получится. Считай меня меркантильной, дорогой, но амбиции и самолюбие не позволяли мне бросить всё, чего я достигла, и скатиться в низину только из чувства страха. Из чувства… пока оно не стало реальностью.
Той ночью я лежала на боку, отвернувшись к мужу спиной. Ему было всё равно, в какой позе я спала, ведь сам он давно уже храпел. А вот мне нет. Я не хотела видеть супруга. Он сильно обидел меня, и это чувство выражалось в чётком нежелании наблюдать его рядом. Тем не менее, рядом он был, и это меня вдруг испугало. Я внезапно поняла: жертва осознаёт, что вскоре её съедят, когда она уже полупридушена. И, знаешь, если бы супруг вспылил и надавал мне по рукам, это бы не так насторожило меня, как та рассчётливость и холодность, с которой он это сделал.
В груди разгорелась паника. Я села на край кровати и подумала о том, что следующий раз может стать для меня последним, ведь реакция мужа на любое моё действие уже была непредсказуемой. Так, как он вёл себя со всеми тем днём, недвусмыслено говорило об ухудшении заболевания. Возникло острое желание бежать – бежать, куда глаза глядят, подальше от опасности. Неожиданно во мне вспыхнул режим самосохранения, до этого спящий под колыбель моих амбиций и упрямства.
«Ничто не стоит того, чтобы погибнуть», – подвела я итог, испытывая паническое сердцебиение. Мне вдруг стало плевать на мечту, на аджилити, на центр кинологии, на всё вокруг. Я чётко осознала, что одной ногой стою в могиле, вырытой мужем – взрывным, безжалостным, больным.
Я встала с постели и, схватив из гардероба первый попавшийся костюм, вышла в гостиную. В кромешной темноте я наспех оделась, пытаясь успокоить пульс и усмирить тревожное дыхание. Взяв дамскую сумочку с необходимыми вещами, я тихо вышла за дверь. Не до конца понимая, что делаю, где нахожусь и что происходит, я сбежала по лестнице вместо того, чтобы дождаться лифта: казалось, что времени не хватит, что муж проснётся, что до моей смерти остались считанные минуты.
Господи, лейтенант, сколько же раз за свою жизнь я убегала от мужчин пугающих, непредсказуемых, опасных… Но полковник! Я прожила с ним столько лет и столькое терпела, что, казалось бы, бояться было нечего. Но я понимала, что он серьёзно болен, и болезнь всё сильнее затуманивает разум, а оттого – мне становилось жутко страшно.
Взяв такси, я заехала в центр кинологии – забрать сбережения с аджилити, что хранила в своём тайнике. Оттуда отправилась на вокзал. Там, в толпе людей и шуме поездов, я могла затеряться и хоть немного успокоить себя мыслью о том, что в привокзальной суете супруг меня не отищет. Не то, чтобы он действительно искал, но паника не отпускала: казалось, муж преследовал меня.
Усевшись на скамью, я стала думать, как поступить: отправиться к бывшей начальнице или снять гостиничный номер. Но плана не было, и где бы я ни нашла укрытия, моя жизнь после бегства всё равно бы обрушилась.
«Что дальше? Что делать дальше? На что существовать? Чем заниматься? К чему стремиться?» – кричала я себе внутренним голосом. Мне вдруг стало ужасно жаль терять всё то, что я имела: уютное кресло начальницы; аджилити, приносящее отличный левый доход; все годы мучений, пережитых ради того, чтобы всё это у меня было; свою мечту, которая уже никогда бы не стала реальностью. И мысль о том, что я навсегда останусь в этой холодной стране, напоминающей мне о тирании мужа, казённых домах и интригах богатых подонков, убивала сильнее, чем страх.
– С Вами всё хорошо? – подсела ко мне миловидная женщина.
– Да. А что такое? – спросила я, машинально осматривая себя и не понимая, с чего вдруг этот вопрос.
– Зрачки расширены, сидите зажатая, покачиваетесь взад и вперёд. Вы напуганы?
– А Вы что, привокзальный психолог? – не слишком приветливо бросила я, раздражённая вторжением в моё личное пространство.
– Вроде того, – добродушно улыбнулась незнакомка, и я решила рассмотреть её получше.
Ничем не примечательная, лет пятидесяти, в лёгком летнем пальто, с приятным интеллигентным лицом и спокойной улыбкой. Они не была похожа на гадалку, попрошайку или мошенницу.
– Что Вам нужно? – спросила я прямо.
– Нужно не мне, а Вам, – сказала женщина и протянула визитку. Это была карточка центра помощи женщинам, попавшим в трудную ситуацию – что–то вроде психологической поддержки и кризисной консультации.
– А Вы прям знали, где меня искать, – съязвила я и вернула визитку.
– Ночью сюда часто приходят жертвы насилия – сексуального, морального, физического. Разного возраста, с разными историями. Вокзал – пункт отправления, и когда хочется сбежать и не вернуться, приходят именно сюда. Сидят вот так же, как Вы: почти невменяемые, испуганные… и все дрожат, – взяла она мои руки в свои, но я тут же их одёрнула.
– Человек может нервничать по разным причинам. Лично я поезда жду, – отрезала я, демонстративно высматривая табло расписаний.
– У Вас нет чемодана. И табло отправления с другой стороны. Если бы Вы действительно ждали поезд, Вы бы знали, где оно расположено.
– Вы что, из секты какой–то? Что Вы ко мне привязались?! Идите и вручайте свою визитку кому–нибудь другому!
– У нас тут приёмный пункт неподалёку. Там есть врачи, психологи, юристы. И горячий чай. А Вы, по–моему, замёрзли. На дворе, конечно, лето, но ночи холодные. Вы в одном лёгком пиджаке – даже пальто на свой поезд не взяли, – слегка поддела она меня.
– Это, по–Вашему, я замёрзшая жертва насилия. А по–моему, нет. Ступайте с Богом! – огрызнулась я.
– Как пожелаете. Но просить помощи или совета не зазорно. Таких, как Вы, – десятки женщин. У нас всё анонимно. Можно рассказать…
Незнакомка поднялась со скамьи и направилась к тому самому табло, которое я действительно не заметила. Я смотрела ей вслед, а внутри поднималось сомнение. Мне нужно было с кем–то поговорить. Хоть с кем–то.
– Стойте! – окликнула я женщину, и та обернулась.
– Говорите, чай горячий есть?
– И бутерброды, – улыбнулась она, махнув рукой, приглашая идти следом.
Мы прошли по улочке вдоль каменной стены, а затем свернули в какой–то невзрачный переулок, который я бы приняла за тупик, если бы не узкая железная изгородь. У ворот стоял огромный охранник. Заприметив издалека «своих», он молча отпер скрипучий замок с внутренней стороны и жестом предложил пройти.
За воротами открылся маленький, унылый дворик, который когда–то, возможно, был уютным, но теперь выглядел жалко: одинокий, но яркий фонарь, деревянные скамейки с облупленной краской, забившийся грязью и давно немытый фонтан, из которого тонкой струйкой сочилась ржавая вода, а также плакучая ива, с настолько высохшими ветвями, что казалась больной.
Мы поднялись по щербатым ступеням к трёхэтажному старому зданию. От железной двери, перед которой мы встали, веяло холодом, точно в морге. Моя сопровождающая, набрав код, провела меня внутрь. Дом напоминал странную смесь офисного помещения и общежития: голые стены, запах старой тряпки и дешёвого моющего средства, тусклый свет ламп дневного света, который только подчёркивал убогость того места.
По обе стороны коридора тянулись двери в комнаты, из–за которых доносились женские голоса, чей–то смех и плач – всё вперемешку, как в коммуналке, доживающей свой век.
Меня оставили ждать в столовой. Там сидели женщины разных возрастов, – новоприбывшие, но уже получившие первую помощь. Одна – с мальчиком лет пяти, сонным и бледным. Все они были неухоженными: пёстрая поношенная одежда, домашние тапки разного цвета, небрежно собранные волосы. Вид у многих был настолько усталый и опустошённый, что, казалось, жизнь из них вот–вот утечёт. Многие приветливо кивнули мне, и я неловко присела рядом – в своём белоснежном костюме, который здесь выглядел нелепо, словно яркий герб богатства, нависший над руинами бедноты и безысходности.
На замызганном столе с пятнами от кетчупа и горчицы стояла огромная пластиковая ваза с дешёвыми вафлями и печеньем. В термосе с краном плескался кипяток, а рядом лежали помятые пакетики чая, самые дешёвые. В этот момент я особенно остро ощутила контраст себя и этого места. Я ведь привыкла к чистоте, к порядку, к ароматному заварному чаю в фарфоровых кружках, к дорогим печеньям в красивых железных коробках, которые привозил полковник – то ради примирения, то просто из желания блеснуть щедростью. В моём доме всё было безупречно, а здесь… лишь бы выжить.
Я посмотрела на свою сумку – брендовую, дорогую – в ней лежали чеки на очень крупные суммы: выплаты за аджилити, спрятанные сбережения, те самые деньги, что дарили мне билет в лучшее завтра. Денег было столько, что при желании я могла бы купить это место целиком вместе с его обитателями, всю эту обшарпанную мебель, тот фонтан во дворе, всю территорию.
Испытав стыд, мне захотелось отвлечься, и я осмотрелась вокруг: маркерная доска с кривыми надписями, стеллажи с потрёпанными книгами, стулья, сложенные один в другой, обшарпанный диван с подушками и пледами на нём.
– Меня муж бил кулаком в лицо, – рассказывала одна женщина другой, и я решила послушать. – Чёртов боксёр. Когда я упала в нокаут и оказалась в больнице, мне этот центр и посоветовали.
– А мой предметами любил орудовать – бросал в меня всё, что под руку попадалось, – вступила вторая. – Вот шрам от гитары, разбитой об меня. Музыкантом был… Последняя «партитура», что я слушала!
Все за столом рассмеялись над этой жуткой шуткой – смех нервный, ломкий, как у людей, которым давно уже смешно не бывает. Мне стало не по себе. Полковник распускал руки, да. Но… я посмотрела на свои ладони, недавно отхлёстанные ремнём, и вдруг с ужасом поняла: по сравнению с тем, что пережили эти женщины, моя история выглядела ироничной.
– Зато здсь мы как семья, – вздохнула мамаша с ребёнком. – Делимся всем: одеждой, косметикой, детскими вещами… – она указала на угол комнаты, где валялась куча истёртых игрушек и стопка ношеных детских комбинезонов.
Меня обожгло чувство жалости к этим женщинам. Безысходность, в которой они оказались, заставляла радоваться даже обноскам тех, кто был или стал посчастливее. Я не принадлежала этому миру… но тоже находилась там же.
– А ты, новенькая? Какая у тебя история? – обратилась ко мне женщина с жутким порезом на лице.
– Мне бы… чай сначала попить, – ответила я, не желая раскрываться. Моя печаль звучала бы здесь почти смешно. – Где у вас одноразовые стаканчики?
– На такую роскошь денег нет, – криво усмехнулась мамаша и обратилась к мальчишке. – Сынуля, сбегай–ка чашку мою помой и тёте принеси.
– Не надо, правда, – поспешно отрезала я, представив недомытую чашку, с чужими слюнями на ней. – Обойдусь без чая. Перехотелось.
Вскоре ко мне подошла другая женщина – седовласая, со стрижкой каре и очками поверх спокойных серых глаз. С сочувственной, почти материнской улыбкой она представилась и жестом пригласила меня пройти в свой кабинет.
Комната оказалась крошечной, без единого окна, больше похожей на самодельный офис, чем на приёмное помещение. На старом офисном столе теснились компьютер и принтер; повсюду громоздились коробки с архивными делами. По стене тянулся стеллаж, заставленный разноцветными папками, блокнотами и канцтоварами.
Кресло, на которое я опустилась, тоже было офисным – на четырёх толстых ножках, с низкой спинкой, давно потерявшей упругость. Слева от меня стояли огромные пакеты с подгузниками, справа – коробка с одеждой из магазина поношенных вещей, неряшливо прикрытая полиэтиленом.
В комнате ощутимо пахло несвежими полотенцами – тяжёлый, влажный запах, который невозможно было игнорировать. Он висел в воздухе, как напоминание о бедности того места и тех, кто был вынужден там пребывать.
– Что у Вас случилось? – спросила мягко руководитель кризисного центра.
– У меня? Да пустяки, – выдохнула я, театрально поморщившись. После всего, что я услышала от тех несчастных женщин, рассказывать свою беду мне было просто стыдно.
– С пустяками сюда не приходят.
– Меня привели, – раздражённо сказала я. – Ваша сотрудница… или помощница, не знаю, как у вас это называется.
– Но Вы пришли, – напомнила она, присаживаясь напротив. – А значит, в Вашей жизни не всё так ладно.
– Послушайте, я не знаю, что я здесь делаю! – вспыхнула я, резко вскочив на ноги в желании уйти.
– Ищете свободы, – тихо произнесла руководитель.
Я застыла и посмотрела на неё, пытаясь понять, разглядела ли она мою душу или сказала наобум.
– А у вас она в достатке? Все эти женщины… свободны?
– Относительно. Они избавлены от мук, которые приносили им мужчины – мужья, любовники, отцы. Это уже свобода. Хоть какая–то.
– Что это вообще за организация? Если быть точной.
– Точной не получится, – мягко усмехнулась она. – Мы занимаемся совершенно разными вопросами – подход индивидуальный. Мы помогаем женщинам, оказавшимся в беде. Даём спокойствие, крышу над головой, еду для них и их детей. Обеспечиваем самым необходимым. Предоставляем убежище. Консультируем. Помогаем в суде. Если хотите… мы – женское посольство. И как в любом посольстве, на нашей территории действует неприкосновенность. И как в любом посольстве, у нас есть свои врачи, юристы, учителя для детей. Все работают анонимно. Нам можно доверять. Мы не государственное учреждение. И уж точно не работаем на государство. Мы – для женщин. Из чувства солидарности.
– И на какие же средства вы существуете, если от государства независимы?
– У нас есть меценаты, – ответила она. – Женщины из высших слоёв общества, прошедшие через насилие. Такие, как Вы. Они поддерживают центр материально, а ещё предоставляют адвокатов, жильё, места в больницах, новые документы.
– И давно вы существуете?
– Пару лет. Человечество вступило в двадцать первый век, но мужчины по–прежнему считают нас своей собственностью. И делают это потому, что всё дозволено, потому что есть недостатки в институтах общества. Мы же хотим это изменить. Люди должны знать, что никто не останется в разрушительных отношениях, потому что есть мы. И мы поможем, как уже помогли сотням женщин по всей стране.
Я молча опустилась обратно в кресло. Руки задрожали, а горло перехватило.
– А если обидчик… – я не смогла выговорить и слова, вспоминая горький опыт обращения в полицию насчёт побоев, когда мне было отказано в помощи, а жалоба передана мужу. Руководитель протянула мне стакан воды и добро улыбнулась, а я… я решилась поведать о своём несчастье:
– Если обидчик не какой–нибудь офисный работник или мастер с завода. Если он… полковник МВД?
– Вы не первая, кого обижает высокопоставленное лицо.
– И как Вы можете мне помочь, если даже полиция, министерство и генпрокуратура не станут? Там все либо мои враги, либо друзья моего мужа.
– И министр? – уточнила она.
– И министр, – горько усмехнулась я. – Муж недавно преподнёс ему подарок судьбы в виде женщины. Он не пойдёт против того, кому обязан счастьем. А генпрокурор и вовсе на меня зуб точит. Помощи от них точно не будет.
– А какой помощи Вы ждёте? – женщина чуть подалась вперёд. – Отомстить мужу? Посадить его? Сохранить права на ребёнка?
Я тяжело вздохнула, осознав, что ни одно из этого не было моей целью.
– Я хочу… свободы, – тихо произнесла я и поняла, что меня и всех этих женщин объединяло одно: желание выбраться из клетки. – Да. Я хочу на волю!
– Тогда зачем Вам все эти люди? Разве они дадут Вам то, чего вы желаете?
– Нет, – честно призналась я ей и самой себе. – Но я желаю свободы, не теряя того, что у меня есть. Работу. Карьеру. Свой статус. И они могли бы мне помочь, да только не станут!
– Ваш муж – властный человек, – сказала она строго. – Вы действительно думаете, что он позволит Вам оставить всё это благо, даже если кто–то из «шишек» повлияет на него?
– Он болен, – пояснила я, чувствуя, как сжимается сердце. – Сосудистая деменция. Его агрессия обостряется заболеванием. Он становится… садистичнее, деспотичнее. Но он нужен мне на том посту, что занимает. Нужен…, чтобы я успела воплотить задуманное в жизнь.
Руководитель ненадолго замолчала.
– Извините, но помочь Вам не сможет никто. Вы хотите избавиться от мужа, но так, чтобы всё осталось по–прежнему. Так не бывает. Вам нужно сделать выбор: либо продолжаете жить под насилием, сохраняя свои блага… либо изолируете супруга или себя. Перемены в этом случае неизбежны, но вы обретёте спокойствие от тирана.
– Себя? – переспросила я, едва дыша.
– Да. Мы можем предоставить вам убежище, если считаете, что после разрыва он будет преследовать вас.
– Я не знаю. – Я закрыла руками лицо. – Он болен… и я не представляю, на что способен его разум.
– Полковник ревнивый?
– Скорее, собственник.
Женщина кивнула с такой уверенностью, что у меня мурашки по коже побежали.
– Тогда, исходя из опыта, скажу Вам прямо: он не оставит Вас в покое. Он будет искать. Поднимать связи, чтобы вернуть Вас, где бы Вы ни были. Выискивать любые следы. Чувство власти и контроля над Вами – его наркотик. А без него будет ломка. Он станет оправдывать своё преследование любовью, привычкой, страхом потерять смысл жизни…
Она вздохнула, и её голос стал тихим, почти скорбным:
– Но закончится всё плохо. Он либо выжмет из Вас все соки, пока Вы не иссякнете… либо, если поднимает на Вас руку, переборщит однажды с силой. И убьёт Вас. Пока свобода его передвижений и действий не ограничена, Вы не сможете мирно осуществовать. Никакие блага в виде работы, денег и роскоши Вас не спасут… Так, подумайте, стоит ли это всё Вашей жизни?!
– Что Вы предлагаете? – панически сглотнула я и отпила воды из стакана.
– Как я уже упоминала, мы можем предоставить Вам убежище.
– Мне есть где жить! Я в состоянии снять номер в гостинице.
– Именно там муж Вас и найдёт… – спокойно ответила она. – А я говорю не о крыше над головой, а о сохранности Вашей жизни. Мы можем помочь вам сменить документы, отправить в другую часть страны, где вы начнёте всё заново – свободной от домашнего деспота. Мы можем обеспечить Вас работой – на фабрике или на заводе, который под нашей защитой; оформить место в нашем общежитии и полную смену личности, вплоть до внешности. Вам нужно будет отсидеться в глуши, в тишине, – там, где даже связи полковника не достанут Вас.
– И сколько мне так сидеть?
– Возможно, несколько лет. А может, и всю жизнь. Всё зависит от того, насколько сильным будет его желанием найти Вас. Да, жизнь изменится до неузнаваемости, зато Вы будете в безопасности, тепле и покое. Это лучше, чем умереть. Если у Вас есть ребёнок, то можете взять его с собой.
Представив себя одной из тех неухоженных женщин, пьющей дешёвый чай после смены на фабрике, лишённой всего, к чему я шла всю жизнь – статуса, власти, комфорта, моего места начальницы, аджилити, которые приносили мне сотни тысяч, – я замотала головой.
Нет. Это означало не просто «начать заново». Это значило – отказаться от самой себя, от своей силы, от того, что я так долго строила и что заслужила. Тихая, полузабытая жизнь на окраине, где ты ходишь в дешёвой одежде и боишься каждого шороха – это не свобода. Это – затянувшийся страх, переодетый в иллюзию воли и безопасности.
– А других вариантов нет? – спросила я ровным голосом.
– Есть. Если есть возможность – уезжайте. Только так далеко, чтобы полномочия Вашего офицера там не имели силы. Не хотите нашего убежища – ищите другое государство.
– Пожалуй, выберу последнее, как изначально и хотела, – сказала я, резко поднявшись с кресла. – Спасибо за приём и советы.
Достав из сумочки чековую книжку, я выписала солидную сумму.
– Это вам на развитие центра или нужды женщин с детьми. Вы делаете благородное дело.
– Благодарю вас, – руководитель чуть поклонилась.
– Посольство, говорите? – обернулась я на пороге.
– Да. Мы, словно женское посольство – маленькое государство в государстве. Здесь права женщин защищены.
– Спасибо, – бросила я и вышла.
Проходя быстрым шагом мимо всех обездоленных женщин, сидевших в столовой, я чувствовала на себе их усталые взгляды. Их выбор был очевиден: скрываться до конца своих дней, жить в нищете и ограничении, забыв о прелестях жизни – ради того, чтобы просто дышать. Жертва ради выживания, которую я не могла себе позволить. Я же хотела свободы, настоящей, не иллюзорной, а для этого необходимо было изолировать угрозу – полковника, но вместе с тем, оставить всё, как есть. Руководитель кризисного центра утверждала, что такое нереально, тем не менее, похоже, я знала, как мне поступить.
Приехав на такси в старинную часть города, я подошла к знакомому мне историческому зданию – дому, где жил итальянский акционер. Я взглянула на часы: «1:30 ночи. Не самое время для визитов, но придётся его навестить. Надеюсь, акционер один и я не слишком потревожу его», – поджала я губы в сожаление и отворила скрипучую дверь его подъезда.
– Синьора, – удивился он, увидев меня на пороге. – Per favore, проходите!
Я зашла в обитель своего компаньона: тёплую, пропитанную ароматами итальянских трав и спокойствия.
– Я волновался за Вас, – крепко обнял он меня, дрожавшую от волнения и прохлады.
Я прижалась к мужской груди – горячей со сна, заботливой, родной – и накрепко сжала руки за его спиной, в необходимых мне объятиях.
– Вы вся трясётесь. Проходите на кухню! Сейчас же! Я подам дженепи с мёдом и ягодами.
Выпустив итальянца из объятий, я последовала за ним на кухню. Слегка взлохмоченный спросонья, в домашнем халате и нелепых тапочках с эмблемой усатого дядьки, он принялся хозяйничать у столешницы. При включённом свете я отчётливо разглядела огромный синяк на его горле: тёмно–фиолетовый, припухлый, жутковатый.
Не говоря ни слова и слегка пыхтя, акционер готовил напиток. В стеклянный стакан он налил Genepi – густого альпийского травяного ликёра – и размешал в нём мёд. Затем достал из холодильника баночку с малиной и черникой и бросил в стакан по штучке.
– Ягоды дадут сок и, смешавшись с мёдом, поднимут иммунитет, а сам ликёр согреет Вас, – протянул он мне ароматное зелье.
Я кивнула в искреннюю благодарность, не отрывая взгляда от его горла.
– Простите, я на минутку! – заметив моё пристальное внимание к недавней травме, акционер удалился в ванную.
Я осталась одна, с напитком в руках, который действительно согревал и душу, и тело. Подойдя к картине, посвящённой мне, вгляделась в лицо женщины с овчаркой. Оно было спокойным, но глаза и уголки губ выдавали улыбку. «Вот она – внутренняя свобода: эмоциональная нейтральность с тихим, но подлинным счастьем внутри», – размышляла я.
– Sono qui! Я в Вашем распоряжении, – вышедший из ванной итальянец пригласил меня присесть на диван.
Он вернулся причёсанным, в белой сорочке и светлых брюках, а вокруг шеи элегантно был замотан кашне цвета спелой вишни, скрывающий огромный синяк. Да, иностранец не терпел изъянов во внешности и всегда стремился их скрыть, как пантомим своё лицо в театре.
– Я… я пришла извиниться перед Вами, синьор акционер. Вы пострадали зря, поддержав мою ложь.
– О какой лжи Вы говорите, cara mia?
– Вы не одалживали мне те два с лишним миллиона. Это были мои сбережения, о которых я не могла рассказать супругу, – я виновато опустила голову, – вот и солгала про Вас…
– Вы поступили мудро, прикрыв аджилити невинной ложью. Моё задетое самолюбие стоит куда дешевле собачьих игр, – серьёзно сказал он и коснулся ладонью моей щеки, разгорячённой от джепене.
– Надеюсь, Вас он не сильно… – запнулся мужчина, не позволяя себе произнести слово «бил» в отношении женщины.
– Нет, всё в порядке. Вам досталось куда сильнее, и я прошу прощения за это.
– Полковник только и ждал повода «раскрасить» меня. Вы совершенно ни при чём. Не будь это кредит, было бы что–то другое. Не извиняйтесь за то, в чём не виновны. Тем не менее, синьора, Вы здесь не только за этим в столь поздний час. Что я могу для Вас сделать?
– Вы так кичились перед мужем, что якобы являетесь сыном послов и могли бы наказать его…, – начала я разговор с некой хитрецой в голосе и в мыслях.
– Почему «кичился»? Мои родители – дипломаты при посольстве Италии в этой стране. Любое нападение на их сына могло бы серьёзно повредить карьере, свободе и репутации полковника. Это международный скандал: офицера тут же бы разжаловали, сняли с должности и поместили под арест. У членов дипломатической семьи есть официальная неприкасаемость. Нанести вред мне – значит вызвать резонанс не только здесь, но и в Италии. Вашего мужа лишили бы всех прав, включая пенсию. Это стало бы концом его карьеры и свободной жизни, – нахмурившись, объяснил он.
– И почему Вы бездействуете? Я видела синяк – он ужасен.
– Потому что от полковника зависит аджилити. Придёт другой куратор, и наше дело окажется под его пристальным контролем. К тому же репутация центра резко снизится, уйдут клиенты, спонсоры и акционеры, а я получаю доход от всего бизнеса. Обиду можно проглотить, если за ней стоит высшая выгода.
– А если я попрошу Вас не глотать? – прищурившись, взглянула я на итальянца.
– Синьора, со всем уважением, сейчас не лучшее время убирать несущую балку. Если Вы, конечно, намерены продолжать аджилити…
– Как Вы только что заметили, синьор акционер, время позднее, но я у Вас, а не дома в постели с супругом. Наверное, должно было случиться что–то непоправимое, чтобы я ушла из дома ночью…, – намекнула я, что ценю не только денежную выгоду, но и собственное благополучие.
– Простите… как же стыдно! – закрыл итальянец лицо ладонями. – К чёрту эти собачьи игры и проценты с акций. О чём я думаю?! – Он взял пальцами мой подбородок. – Что Вы хотите, чтобы я сделал с полковником? Любое Ваше желание, amore mia. Избить, засадить, лишить всего…
– Я хочу избавиться от этого тирана… которого всегда любила, но которого жутко боюсь. Но избавиться так, чтобы всё осталось на своих местах, включая его должность куратора всех центров МВД.
– Синьора, если Вы говорите о «мёртвых душах» – убрать полковника, но делать вид, что он жив, то, простите…
– Господи, нет, конечно! – я перекрестилась, испугавшись самого намёка на убийство.
– Scuzi, но я не понимаю, как можно наказать обидчика и одновременно оставить всё по–прежнему. Вы либо уходите от него, либо он садится за насилие. Всё меняется в любом случае.
Итальянец замотал головой, ничего не понимая.
– Объясните, синьора. Racconta! Я не улавливаю ход Ваших мыслей.
– Скажите для начала: по Вашему бизнес‑плану, сколько времени мне потребуется, чтобы накопить сумму на свою мечту? Чтобы уехать отсюда, купить ферму за границей и сделать искусственное оплодотворение там же, конечно, ведь здесь это нереально?
– Год – полтора, если «Легионы Империи» и «Триумф Империи» оправдают себя до самого конца, и количество зрителей, делающих ставки, возрастёт хотя бы процентов на семнадцать.
Я отпила травяного ликёра и, ощутив лёгкость в груди, начала рассказывать свой план:
– Вы – сын дипломатов при посольстве Италии – член дипломатической семьи. Насколько я знаю, при посольствах есть врачи, имеющие право осматривать и фиксировать состояние здоровья подопечных посольства.
– Всё верно.
– Мне нужно, чтобы они зафиксировали ущерб, нанесённый Вам полковником. Удушение. Синяк у Вас есть, а свои показания я напишу сейчас – я ведь свидетель. Насколько мне известно, действует дипломатическая тайна: врач не может передавать данные о Вашем здоровье местным правоохранительным органам без Вашего согласия. Так?
– Si, signora. Всё так. Но куда мне идти с этой справкой? В прокуратуру? Тогда полковника сразу арестуют, посадят, разжалуют и снимут с должности за международное правонарушение: применение силы против иностранного гражданина под дипломатической защитой.
– Эти статьи нам и нужны. Но идти мы будем не в прокуратуру – а к министру МВД. С шантажем. Со справкой и с обвинительным актом, составленным юристом посольства.
– Юридический консультант должен составить акт?
– Да. С перечислением статей и формулировками посерьёзнее.
– Хорошо. Допустим, у нас на руках справка… нанесение вреда здоровью…
– Не так, синьор, – перебила я. – Попытка убийства – удушение. И статьи, которые на неё тянут, – в официальном акте от посольства. С печатями и подписями. Плюс медицинское заключение.
Итальянец задумчиво поджал губы.
– Что дальше?
– При министерстве внутренних дел есть ведомственные санатории. На юге страны – один из крупнейших. У него есть закрытый корпус для тех, кто проходит длительное лечение и не имеет права покидать территорию. Министр, напуганный международным скандалом, будет вынужден оформить полковника туда – под видом реабилитации после инсульта. Круглосуточное наблюдение, ограничение передвижений – юридически всё прикрывается «опасностью для себя и окружающих». Министр имеет право подписать длительный больничный – месяцев на восемнадцать. А мне этого времени достаточно, чтобы собрать нужную сумму. Да и мужу полезно – подлечится.
– Bellissimo! Элегантно! Но Вы не боитесь, что министр откажется и просто посадит полковника?
– Не боюсь. Во–первых, министр не рискнёт международным скандалом, связанным с сыном дипломатов. Во‑вторых, полковник оказал ему услугу: подарил запоздалую любовь. А за такие услуги обычно расплачиваются. Министр, скорее всего, спрячет своего «товарища» в санатории, чем отправит в тюрьму. Главное, намекнуть ему на это, а лучше – сказать в лоб, потому что намёков он не понимает.
– Ваша схема проста: я шантажирую министра справкой и актом из посольства – либо наши условия, либо скандал. А он шантажирует полковника: либо тюрьма, либо закрытый санаторий на полтора года, с невозможностью выезда, но с сохранением должности и привилегий.
– Именно. И главное – я нигде не фигурирую. Я дам Вам свидетельские показания, но они останутся в посольстве. Дальше – это разборка между мужчинами: Вами и полковником. Я лишь обиженная, но преданная жена, готовая ждать своего супруга с санаторной ссылки. Я остаюсь за гранью. Договорились?
– Сделаю всё, как Вы сказали. И с превеликим удовольствием! Но, синьора… пока всё это будет происходить… Вам есть куда уехать?
– К приёмной матери. Но я думала с Вами к министру пойти…
– Езжайте немедленно. Первым рейсом. Вас не должно быть в столице, когда полковник начнёт рвать и метать. Оставьте мне только номер телефона этой приёмной мамы, чтобы я мог связаться с Вами. А мужу скажите, что уехали к ней – потому что обижены и Вам нужно время отойти, но любите его и прощаете.
– Непременно, синьор акционер. Я послушаю Вас.
Он взял мою руку и мягко поцеловал её:
– Я исполню любой Ваш приказ, синьора.
– Начните с освобождения меня из клетки, – улыбнулась я.
***
Спасибо за внимание к роману!
Цикл книг "Начальница-майор":
Остальные главы "Приказано исполнить: Вторая грань" (пятая книга из цикла)
Все главы "Приказано исполнить: Под прицелом" (четвёртая книга из цикла)
Все главы "Приказано исполнить (ЧАСТЬ 2)" (третья книга из цикла)
Все главы "Приказано исполнить (ЧАСТЬ 1)" (вторая книга из цикла)
Все главы - "Личный секретарь" (первая книга из цикла)
Галеб (страничка автора)