Осенний ленинградский вечер медленно таял за окнами коммуналки, но сама квартира не думала затихать. Она жила своей привычной, шумной жизнью: из-за одной двери упрямо и монотонно ползли фортепианные гаммы — сосед-учитель терзал какого-то нерадивого ученика. Из-за другой — доносились пафосные реплики дикторов Центрального телевидения. А сердцем этого многосемейного организма была кухня, где густо пахло жареной картошкой с луком, и откуда сквозь щели в старых рамах тянуло холодом.
Мария Николаевна, молодая женщина с уставшим, но очень добрым лицом, старательно резала на разделочной доске морковку для супа. Мысли ее были далеко — в больнице, на утреннем обходе, с тяжелым пациентом в палате №7. А здесь, дома, ее ждал свой, самый главный пациент — трехлетний Сашка, который с утра сопел носом и был горячим, как свежеиспеченный пирожок.
Дверь на кухню скрипнула и впустила Клавдию Петровну, ту самую «тетю Клаву». Соседка. Та самая, с которой они вот уже пять лет как переехали, «в контакте не состояли». Ну, разве что «здравствуйте» да «до свидания» на этой самой кухне.
— Вечерочек, — кивнула Клавдия Петровна, направляясь к плите, где уже шумел ее закопченный чайник.
— Добрый, — коротко откликнулась Мария, углубившись в изучение моркови.
Тетя Клава была женщиной крепкой, ладной, с руками, знавшими цену труду. Говорили, что она всю войну на кондитерской фабрике проработала — пряники для фронта пекла. Теперь эти руки в мирное время вязали носки внукам, которые жили в другом конце страны, и без устали наводили порядок в ее скромной комнатке.
— Сашок-то ваш кашляет, — не выдержала тишины Клавдия Петровна, заваривая чай в огромной фарфоровой кружке с цветочками. — Я бы малинки ему, чайку... Но вы ж, врачи, таблетками, поди, лечите.
Марию покоробило. Опять эти советы. Эта народная мудрость, которая так раздражала ее, человека с дипломом. Ей, педиатру, казалось нелепым слушать рекомендации по лечению от пенсионерки.
— Спасибо, Клавдия Петровна, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — У нас все под контролем. Я ему лекарство дала.
— Ну, как знаете, — вздохнула соседка и удалилась в свою комнату, прихватив чай и кусок хлеба.
Мария тоже ушла, захватив свою скромную трапезу. Дверь в ее комнату закрылась с тихим, но четким щелчком. Стена. Самая надежная стена в мире — стена непонимания и вежливого отчуждения.
А через час случилось то, чего Мария боялась больше всего. В дверь постучали. На пороге стоял запыхавшийся сын Людмилы Семеновны, подросток Коля.
— Мария Николаевна, вас к телефону! Срочно! — выпалил он. — Из больницы звонят!
Дело было в 1975 году, и домашнего телефона в их коммуналке, как и в большинстве других, попросту не было. Все экстренные звонки принимались в ближайшем телеателье, в доме напротив, где работала всевидящая и всеслышащая соседка Людмила Семеновна. Доступ к телефону ограничивался часами работы телеателье.
Мария, сердцем упав в пятки, накинула пальто и побежала за ним.
Узнав, что придется срочно ехать на ночное дежурство, Марию охватила паника, холодная и липкая. Саша. У него температура. Оставить одного? Ни за что! Няни нет, подруги далеко, мужа... Мужа не было уже полгода. Мысли метались, как мыши в западне. И все они, эти мысли, упирались в одну-единственную дверь. В дверь к тете Клаве.
«Господи, — пронеслось в голове у Марии. — Просить ее. Выслушивать ее вздохи, ее советы...».
Но выбора не было. Стучала она в ту самую дверь с дрожащими коленками.
Дверь открылась. Клавдия Петровна, в стареньком халате, смотрела на нее сквозь очки, съехавшие на кончик носа.
— Клавдия Петровна, у меня... ЧП! — выдохнула Мария. — Ночное дежурство, срочно. Не могли бы вы... Приглядеть за Сашей? Он с температурой, я все лекарства оставлю, инструкцию напишу...
Она ждала вздоха, укоризненного взгляда, вопроса: «а больше некому?». Но ничего этого не последовало. Лицо тети Клавы стало вдруг очень серьезным и собранным.
— Что вы, родная, как не приглядеть? — сказала она просто, словно речь шла о передаче соли на кухне. — Иди, работай. Мы с ним управимся. Чего-своего-то чужого ребенка оставлять?
«Своего-то чужого». Эта простая, неграмотная фраза почему-то кольнула Марию сильнее любой укоризны. Она, сломя голову, стала писать инструкцию: «температуру мерить каждые два часа», «сироп дать, если выше 38.5», «скорую вызвать, если...». Рука дрожала.
— Да идите уж, — мягко подтолкнула ее тетя Клава к выходу. — Не первый раз. Я-своих-то двоих вырастила.
И Мария ушла, наскоро поцеловав спящего Сашу. Чувство вины и беспомощности грызло ее всю дорогу до больницы.
* * *
Ночь в коммуналке опустилась густая, как чернила. Тетя Клава, устроившись в кресле рядом с Сашкиной кроватью, взяла в руки вязание. Спица за спицей, петля за петлей. Тишину нарушал только неровный, горячий свист детского дыхания. Она смотрела на его раскрасневшееся личико и почему-то вспоминала свою дочь, с таким же жаром в детстве. Вспоминала, как во время войны, в блокаду, соседки по бараку по очереди грели у печурки детей, оставшихся без матерей. Тогда тоже не было «своих» и «чужих». Было просто — нельзя оставить.
Она вздрогнула, когда ее разбудил тихий, но пронзительный стон. Клавдия Петровна вскочила и подбежала к кроватке. Саша горел. Щеки были багровые, дыхание — хриплое и частое. Она сунула ему под мышку градусник и ахнула, увидев ртутный столбик у самой опасной черты — 39.8.
«Господи Исусе... Родимчик», — прошептала она, и у нее похолодело внутри. Она знала, что это. Видела у племянника. Страшные, неуправляемые судороги, когда детское тело выгибается дугой, становясь чужим и одеревеневшим.
Не теряя ни секунды, она схватила полотенце, намочила его в тазу с прохладной водой и начала быстро, почти лихорадочно, обтирать Сашино тело — горячий лобик, ручки, ножки, грудку. - «Сбить, надо сбить жар...»- бормотала она. Но становилось только хуже. Тельце Саши вдруг затряслось, выгнулось, маленькие ручки и ножки свело судорогой. Глаза закатились.
Паника, острая и слепая, ударила в голову. Но длилась она всего мгновение. Годы жизни, трудности, война — все это выработало в ней стойкий рефлекс: в беде надо действовать, а не раскисать.
Телефона нет. Ближайший таксофон — через два квартала, у гастронома. Не думая о своих больных, отекших ногах, не думая о том, что на ней всего лишь халат и кофта, она накинула первый попавшийся платок и выскочила из квартиры, даже не закрыв за собой дверь.
Ночь встретила ее колючим ветром и мокрым снегом. Фонари стояли редкие, и между ними были провалы в кромешную тьму. Она бежала. Бежала, как тридцать лет назад, бегала на смену, бежала, задыхаясь, хватая ртом холодный, колючий воздух. В висках стучало: «Дитя... дитя... нельзя...»
Таксофон, слава Богу, был свободен. Дрожащими, одеревеневшими от холода пальцами она нащупала монету, сунула ее в щель, набрала номер больницы, который запомнила со слов Марии.
«Соединяйте, родные, соединяйте быстрее...» — бормотала она в такт гудкам.
И вот — голос. Дежурной медсестры.
— Марию... Марию Николаевну! Срочно! — выкрикнула она, почти теряя сознание от натуги. — Сын... С сыном плохо! Подергивается весь, горит!
Мария, которую вызвали к телефону, выслушала и мгновенно преобразилась. Врач в ней затмил мать.
— Скорая, я сейчас вызову! Слушайте меня внимательно, Клавдия Петровна! — голос ее был твердым, как сталь. — Поверните его на бок. Расстегните всю одежду. Ничего не кладите в рот, не пытайтесь разжать зубы! Вы меня слышите?
— Слышу... Бегу... — простонала тетя Клава и, бросив трубку, помчалась обратно.
Обратная дорога показалась вечностью. Каждый шаг отдавался болью в сердце. Она влетела в квартиру, скинув на ходу промокший платок. Саша все еще бился в судорогах. Старуха, забыв об одышке и боли, бросилась к нему. Повернула на бочок, дрожащими руками расстегнула пижамку. Потом схватила полотенце и снова начала обтирать его, говоря с ним тихо, ласково, как когда-то со своими.
— Ничего, Сашенька, ничего, родной... Сейчас бабка все, все исправит... Держись, солнышко, держись...
Это была борьба. Борьба за маленькую жизнь. И она вела ее не врач, не герой, а простая старуха, которая просто не могла иначе.
* * *
Когда в квартиру ворвалась Мария, с лицом, белым от ужаса, все уже было кончено. Скорая сделала укол, судороги сняли. Саша, бледный, исстрадавшийся, но уже спокойный, спал глубоким сном под одеялом. А рядом, в кресле, сидела тетя Клава. Сидела, сгорбившись, с мокрым полотенцем в руках. Она была страшная — растрепанная, в мокром от снега халате, с трясущимися от усталости руками.
Мария подошла к сыну, погладила его лоб — температура спала. И тогда с ней случилось то, чего она не могла предвидеть. Вся ее холодность, вся ее интеллигентская сдержанность, все эти стены — рухнули в одно мгновение. Она не сказала ни слова. Она просто подошла к тете Клаве и обняла ее. Обняла крепко-крепко, прижалась лицом к ее колючему, мокрому халату и заплакала. Тихими, такими редкими для нее слезами облегчения.
Тетя Клава смущенно похлопала ее по спине своей трудовой, узловатой рукой.
— Ну, ну, родная... Ну, вот... Пронесло... — бормотала она. — Главное, что живенький... Спит уже.
Утром коммунальная квартира просыпалась как ни в чем не бывало. Учитель музыки снова терзал гаммы, из-под двери Людмилы Семеновны неслось: «А я ей говорю!..», пахло кофе и жареным хлебом.
Мария вышла на кухню. Она поставила на стол свой лучший, фарфоровый чайник с нежными цветами — подарок матери. Потом достала две чашки. Не граненый стакан, который обычно стоял на полке тети Клавы, а такие же фарфоровые, из одного сервиза.
Когда появилась Клавдия Петровна, Мария молча налила ей чай. Ароматный, крепкий, «с погодкой», как любила соседка.
Они сидели молча. Но это молчание было другим. Теплым. Наполненным чем-то важным, что не нуждалось в словах.
— Клавдия Петровна... — начала Мария. — Я... Я не знаю, как вас благодарить.
Тетя Клава махнула рукой, отмахиваясь от благодарностей, как от надоедливой мухи.
— Да брось, Машенька. Чего там... По-людски же надо. Не чужие ведь.
- «Не чужие». Вот оно. Главное слово.
Мария вдруг увидела кухню другими глазами. Да, она была старой, обшарпанной. Но чистая скатерть на столе — это тетя Клава ее постелила. Занавески на окне хоть и немодные, но выстиранные до скрипа — это она их пошила и повесила. Баночка с вишневым вареньем в серванте — это ее закрутка. Все эти годы она, Мария, видела в этом лишь часть ненавистного коммунального быта. А оказалось — это была чья-то неустанная, простая и бескорыстная забота об общем доме.
— Знаете, — сказала Мария, — а малинка, это... Это хорошее средство. Иногда и правда лучше таблеток.
Тетя Клава посмотрела на нее поверх очков, и в ее глазах блеснула хитрая, добрая искорка.
— Вот и я про то же. Надо ж дитю иммунитет свой вырабатывать. А то вы его таблетками закормите.
Мария улыбнулась. Впервые за долгое время — легко и искренне. Она встала, подошла к своему кухонному шкафчику и достала оттуда баночку с темным, ароматным чаем.
— Это мне знакомый из командировки привез. Попробуйте, Клавдия Петровна. Говорят, очень хороший.
Тетя Клава взяла баночку бережно, как что-то хрупкое и ценное.
— Спасибо, дочка, — сказала она тихо. — Вечером, как с работы, вместе попьем. Твоим, соседским.
И Мария поняла, что с этого дня в их жизни появилась новая традиция. Традиция «соседского чая». Самого крепкого и самого душевного напитка на свете.
............
Спасибо, что прочитали, поддержите канал лайком и подпиской.