Все началось с того, что в мои тридцать пять лет на меня напал странный зуд. Не аллергический, а экзистенциальный. Жизнь шла по накатанной: работа, метро, квартира, сериалы перед сном. Все было предсказуемо, безопасно и… плоско. Как будто я смотрела цветной фильм в черно-белых очках. А потом я зашла в музыкальный магазин за подарком племяннику и увидела Ее. Маленькую, деревянную, нелепо улыбающуюся всеми своими четырьмя струнами. Укулеле.
Я всегда считала, что у меня «нет слуха». Эта мантра была вбита в меня еще в школьные годы, когда на музыке учительница, морщась, просила меня «может, просто послушаешь?» после моих попыток спеть в хоре. Фраза «медведь на ухо наступил» стала моим незримым талисманом, оправданием, почему я обхожу все, связанное с музыкой, за километр. Я верила в это так же свято, как в то, что Земля круглая.
Но тут, перед витриной, со мной случился приступ безумия. Или, может, наоборот, просветления. Я подошла к продавцу, парню с внешностью уставшего викинга, и, покраснев, пробормотала:
— Мне вот эту… маленькую гитару.
— Укулеле, — поправил он безразлично.
— Да, ее. И… научиться играть? Это сложно?
Он посмотрел на меня так, будто я спросила, сложно ли дышать.
— Бро, на этом три аккорда выучить — и уже песню сыграешь. Главное — желание.
Желание у меня было. А еще — дикий, иррациональный страх. Что скажет муж? «В тридцать пять лет и на укулеле? У тебя же слуха нет!» Что подумают друзья? Но я, стиснув зубы, купила. Не самую дешевую, но и не дорогую. Такую, «для пробы». И с этим кейсом, размером с дамскую сумочку, я вышла на улицу, чувствуя себя одновременно идиоткой и первооткрывательницей.
Первый вечер стал битвой. Я сидела на кухне, пока муж смотрел футбол, и пыталась настроить инструмент по приложению на телефоне. Струны дребезжали, пальцы левой руки не слушались и жалобно болели, подушечки покрылись красными полосами. Звук был противным и корявым. Я ждала раздражения, досады, желания все бросить. Но вместо этого… мне было смешно. Я сидела и хихикала над этим какофоническим диссонансом. Это был звук моей неумелости, и он был ужасно честным.
— Что это там у тебя трещит? — крикнул муж из комнаты. — Сверчок завелся?
— Нет, — крикнула я в ответ. — Это я. Играю блюз для кактуса.
— Для кого?
— Для кактуса! Он же колючий, и ему, наверное, грустно!
Из комнаты повисло недоуменное молчание. А я снова попыталась зажать аккорд C.
Я не ставила себе целей. Я не собиралась выступать на корпоративе или собирать лайки в инстаграме. Это было мое тайное, частное дело. Как в детстве, когда ты рисуешь каракули, не думая о том, красиво ли это. Я нашла в интернете уроки для самых-самых нулевых. Мой учитель, бодрый парень с экрана, говорил: «Не спеши! Получай кайф от самого процесса!»
И я получала. По вечерам, после работы, я доставала свою укулеле. Иногда играла десять минут, иногда час. Мой «репертуар» состоял из трех аккордов и детской песенки «Про пингвинов». Я играла ее снова и снова. И вот однажды, через пару недель, случилось чудо. Звуки сложились в мелодию. Кривую, простенькую, но УЗНАВАЕМУЮ. Это была музыка. Настоящая. И ее источником была я.
Я сидела на балконе, в лучах заходящего солнца, и тихонько бренчала. И тут ко мне присоединился главный слушатель — наш кот Васька. Он устроился рядом, мурлыкал в такт (или мне так казалось) и смотрел на меня своими зелеными глазами. И в этот момент меня осенило.
Вся моя жизнь я была кактусом в пустыне одобрения. Я ждала дождя в виде похвалы учителя, восхищенных взглядов друзей, «лайков» от мира. Я думала, что если у меня «нет слуха», то и подходить к музыке не стоит — все равно не оценят, не поймут, осудят. Я выращивала колючки, чтобы защитить свое несовершенство.
А укулеле оказалась не инструментом. Она была лейкой. Маленькой, смешной лейкой, из которой я поливала сама себя. Не для того чтобы расцвести пышным цветком на радость публике, а просто чтобы почувствовать: мне, колючей и неуклюжей, тоже может быть хорошо. Радость от того, что у тебя наконец-то получилось перейти с аккорда G на аккорд C без паузы. Радость от того, как поют дерево и нейлон. Радость от того, что ты делаешь что-то абсолютно бессмысленное и прекрасное в этой бессмысленности.
— Ну что, как успехи у Паганини? — подшучивал муж, заглядывая на кухню.
— Отлично! — говорила я. — Сегодня научусь играть «Зеленую траву» у себя в голове.
— Это как?
— А так. Играю, и мне от этого хорошо. А в голове у меня зеленая-зеленая трава.
Он качал головой, но в его глазах я читала не насмешку, а легкую зависть. Зависть к этой моей тихой, частной радости, которой не нужен был зритель.
Теперь по вечерам в нашей квартире звучит не только телевизор. Звучит дребезжащий, наивный перебор струн. Это мой блюз. Блюз для кактуса, который обнаружил, что может издавать музыку. Не для того чтобы его услышали, а просто потому, что солнце садится, кот мурлычет, а пальцы сами находят нужные лады. И этот тихий, фальшивящий блюз — самая честная и глубокая симфония, которую я когда-либо слышала. Потому что она — моя.