Наталья поставила кожаную сумку в знакомой до боли прихожей и медленно сняла туфли. Паркет скрипнул под ногами — та же половица возле вешалки, что скрипела ещё в её детстве. В доме витал густой аромат борща с укропом и едва уловимый запах свежевыглаженного белья — тот самый, родной, что всегда встречал её здесь. Но сегодня что-то было не так.
Тишина. Раньше при звуке её шагов из гостиной доносился отцовский голос: "Наташка приехала!" — и тут же появлялся он сам, растягивая в улыбке морщинистое лицо, готовый расспросить обо всём на свете.
— Папа? — негромко позвала она, проходя по коридору мимо семейных фотографий в деревянных рамках.
В гостиной Пётр Михайлович сидел в своём потёртом кресле у окна — том самом, где проводил вечера уже лет десять. Газета "Правда пенсионера" была аккуратно сложена на коленях. Услышав дочь, он поднял глаза — серые, усталые, и лишь едва заметно кивнул.
— Приехала, — констатировал он ровным тоном, словно отметил факт в каком-то невидимом списке.
Наталья замерла на пороге гостиной, чувствуя, как что-то сжимается в груди. Раньше отец вскакивал с места, обнимал так, что захватывало дыхание, тут же начинал расспрашивать о дороге, о работе, о том, не голодна ли она.
— Как дела, пап? Мама где? — спросила она, пытаясь вернуть в голос прежнюю лёгкость.
— На кухне возится. Дела... — Пётр Михайлович медленно поднялся из кресла, поправил клетчатую рубашку и повернулся к окну. За стеклом качались ветви старой вишни, которую он сажал ещё тогда, когда Наталье было пять лет. — Ты знаешь, дочка, ты дома появляешься как гость. И всё тише становятся наши разговоры.
Слова прозвучали негромко, но отчётливо, словно каждое было заранее взвешено и обдумано. Наталья почувствовала, как по позвоночнику прошёл холодок.
— Пап, что ты такое говоришь...
— Ничего я не "такое" говорю. Правду говорю, — он не оборачивался, продолжая смотреть в окно. — Раньше ты вбегала сюда вихрем, новости рассказывала, смеялась над моими шутками. Помнишь, как мы с тобой кроссворды разгадывали? А теперь... Теперь ты здесь, а душой — где-то там, в своих делах.
Из кухни донёсся знакомый голос матери, тёплый и заботливый:
— Наташенька! Иди сюда, дорогая моя! Покушаешь — дорога дальняя была!
Пётр Михайлович вздохнул и отвернулся к окну, давая понять, что разговор для него закончен.
Наталья стояла в дверях, глядя на сутулую фигуру отца, и впервые за много лет почувствовала себя здесь действительно гостьей.
****
На кухне Галина Петровна суетилась у плиты, как всегда, когда приезжала дочь. Стол был накрыт белой скатертью с мелким цветочным узором — той самой, праздничной, что доставалась по особым случаям. В центре стояла глубокая тарелка с дымящимся борщом, рядом — нарезанный чёрный хлеб, маленькая розетка со сметаной и веточка укропа.
— Садись, садись, Наташенька, — засуетилась мать, вытирая руки о фартук. — Ты такая худенькая стала. Небось, опять на работе не едят ничего, одним кофе перебиваются.
Наталья присела за стол, чувствуя, как натянуто улыбается. Галина Петровна разливала борщ по тарелкам, не переставая говорить:
— А помнишь, как раньше любила мой борщ? Прибежишь из школы и сразу: "Мама, а что на обед?" А сейчас... — она вздохнула, поставив тарелку перед дочерью. — Сейчас ты и не знаешь, что я готовлю.
В кухню медленно вошёл Пётр Михайлович, сел на своё привычное место во главе стола. Взял ложку, попробовал борщ, кивнул жене:
— Хороший. Как всегда.
Какое-то время ели молча. Наталья старалась есть с аппетитом, хвалила, но каждая ложка давалась с трудом — комок в горле мешал глотать.
— Как работа? — наконец спросила Галина Петровна.
— Нормально. Много проектов, постоянные командировки...
— Опять командировки, — буркнул отец, не поднимая головы от тарелки. — Везде ты нужна, только не дома.
— Пап...
— Петя, ну что ты, — мягко одёрнула мужа Галина Петровна. — У Наташи карьера, работа важная.
— Важная, — повторил Пётр Михайлович. — А мы что, неважные? Когда ты в последний раз просто так звонила? Не по праздникам, не когда что-то случилось, а просто — узнать, как дела?
Наталья отложила ложку. Действительно, когда? Вроде бы недавно... Или это было на Новый год?
— Папа, у меня график очень плотный...
— График, — он усмехнулся горько. — Понятно. А у нас времени — завались. Мать вечерами сидит, всё на телефон поглядывает — не позвонишь ли. А я ей говорю: "Галя, не дождёшься. У неё график".
— Петя, перестань, — тихо сказала Галина Петровна, но Наталья видела, что в материнских глазах блеснули слёзы.
— Я стараюсь приезжать, когда могу...
— Стараешься, — кивнул отец. — И приезжаешь. Как в гости. Посидишь часок-другой, поешь, переночуешь — и опять в свой мир. А что у нас происходит, что нас волнует — тебе неинтересно. Я вон рассказывал в прошлый раз про соседа Михалыча — заболел сердце. Ты слушала? Или думала о своих презентациях?
Наталья почувствовала, как щёки горят от стыда. Она действительно не помнила никакого рассказа про соседа.
— Я слушала...
— Врёшь, — просто сказал отец. — И себе врёшь, и нам. Ты здесь телом, а головой — там, в своём офисе.
Повисла тягостная тишина. Галина Петровна тихо собирала пустые тарелки, стараясь не греметь посудой.
— Может, чайку попьём? — предложила она наконец. — С вареньем? Я вишнёвое новое сварила...
Но никто не ответил.
****
Ночью Наталья не могла уснуть. Лежала в своей детской комнате на узкой кровати под знакомым пледом в розочку и слушала, как за стеной негромко переговариваются родители. Сначала не придавала значения — просто привычное бормотание перед сном. Но потом расслышала своё имя.
— ...не узнаю её, Галя, — говорил отец приглушённым голосом. — Совсем не узнаю. Сидит за столом, а глаза пустые. Будто мы ей чужие стали.
— Тише ты, услышит ещё, — шепнула мать.
— А пусть услышит. Может, хоть тогда поймёт. Помнишь, какой она была? Весёлой, открытой. Прибежит с работы — ну, когда только начинала карьеру-то делать — и давай рассказывать: кто что сказал, кто как поступил. Мы с тобой сидели, слушали, радовались за неё. А теперь? "Нормально", "хорошо", "всё в порядке". Как будто мы посторонние люди.
Наталья поднялась с кровати и прижалась ухом к стене.
— Может, она устаёт просто? — неуверенно предположила Галина Петровна. — Работа у неё тяжёлая, ответственная...
— Устаёт! — фыркнул Пётр Михайлович. — А от нас она не устаёт? От родителей своих? Галя, да она нас за обузу считает. Видишь, как морщится, когда я про Михалыча рассказывать начинаю? Думает — старые дураки со своими старческими проблемами.
— Не говори так...
— А как говорить? По правде говорить. Мы для неё — обязанность. Надо приехать на выходные, отметиться, галочку поставить: родителей навестила. И всё. А душой она где? В своих делах, в своём мире, где мы места не имеем.
Наталья почувствовала, как слёзы катятся по щекам. Она никогда не слышала такой боли в голосе отца.
— Петя, не расстраивайся так, — мать тоже плакала, это было слышно по голосу. — Она любит нас, просто... просто по-другому теперь любит.
— По-другому, — горько повторил отец. — Знаешь, о чём я думаю? Боюсь я, Галя. Боюсь, что мы её совсем потеряем. Что придёт время — а мы ей будем нужны только для того, чтобы дом продать да по домам престарелых нас рассовать.
— Что ты такое говоришь! — ахнула Галина Петровна.
— А что я говорю? То, что думаю. Видел я таких детей. Успешных, занятых. Сначала родители им мешают, потом становятся обузой. А потом — привет-пока, спасибо за детство, живите как хотите, а мы — как можем.
— Наташа не такая...
— Не такая? — в голосе отца прозвучала такая усталость, что у Натальи сердце сжалось. — Галя, дорогая моя, посмотри правде в глаза. Она уже такая. Уже. Мы для неё — пережиток прошлого. Дом, где можно отдохнуть от важных дел и снова уехать.
Долгая тишина. Потом Наталья услышала тихий плач матери.
— Я так скучаю по ней, Петя. По настоящей Наташе. По той, что раньше была. Хочется поговорить с ней по душам, рассказать что-то... А не знаю, о чём говорить. Как будто язык общий потеряли.
— Потеряли, — согласился отец. — Она выросла, а мы... А мы так и остались теми же. Только постарели.
Наталья сползла по стене на пол и зарылась лицом в ладони. Сердце разрывалось от стыда и боли. Каждое слово отца било точно в цель. Она действительно считала их отстающими от жизни. Их заботы казались ей мелочными, разговоры — скучными. А они... они просто хотели, чтобы дочь была рядом. По-настоящему рядом.
— Знаешь, что страшнее всего? — тихо сказал отец. — Что она этого не видит. Искренне не понимает, что мы переживаем. Думает — накормили, переночевала, значит, всё хорошо. А то, что нам нужна её душа, её внимание, её... любовь настоящая — этого не видит.
Наталья плакала беззвучно, кусая кулак, чтобы не выдать себя. В груди всё горело от стыда и запоздалого понимания.
Она потеряла самое главное. Потеряла своих родителей — не физически, а душевно. И, кажется, потеряла навсегда.
****
Наталья проснулась с опухшими от слёз глазами и тяжёлой головой. За окном едва занималась серая рассветная заря. В доме стояла тишина — родители ещё спали.
Она долго лежала, уставившись в потолок с потрескавшейся от времени побелкой. Слова отца звучали в голове, как приговор: "Боюсь, что мы её совсем потеряем". А ведь он был прав. Она уже почти потеряла их. Потеряла, сама того не замечая.
Когда стала успешной? Когда перестала звонить просто так? Когда родительские заботы показались ей мелочными? Не помнила. Это происходило постепенно, незаметно, как стирается фотография от времени.
Наталья встала и подошла к окну. За стеклом качалась старая вишня — та самая, что сажал отец. Сколько вишнёвых пирогов испекла мама из её ягод! А сколько раз они сидели всей семьёй под этим деревом летними вечерами, и отец рассказывал свои бесконечные истории про соседей, про работу, про жизнь...
Тогда эти рассказы казались ей интересными. Когда же она перестала их слушать?
Из кухни донёсся тихий звук — мама, как всегда, встала рано. Наталья накинула халат и пошла туда.
Галина Петровна стояла у плиты, заваривая чай. Увидев дочь, удивилась:
— Наташенька, ты чего так рано? Ещё и семи нет.
— Не спится, — призналась Наталья и обняла маму сзади. Та замерла от неожиданности — дочь давно не проявляла таких нежностей.
— Мам, а давай сегодня весь день вместе проведём? Не бегом, не на ходу, а нормально. Как раньше.
Галина Петровна обернулась, всматриваясь в лицо дочери:
— А твои дела? Ты же говорила, что завтра рано улетаешь...
— Дела подождут. — Наталья взяла мамины руки в свои. — Мам, я хочу поговорить с вами. По-настоящему поговорить. О вас, о ваших делах, о том, что вас волнует. И про соседа Михалыча тоже расскажи — я правда не помню, что с ним случилось.
Мать смотрела на неё с недоверием и надеждой одновременно.
— Да ничего особенного... Сердце прихватило. Мы с папой переживаем — одинокий совсем, детей нет...
— А как он себя чувствует сейчас? Нужна ли помощь?
Галина Петровна моргнула, словно не веря, что дочь действительно интересуется.
— Лучше вроде стало. Но мы с отцом всё равно присматриваем. Продукты покупаем иногда, лекарства из аптеки приносим...
— Вы молодцы, — искренне сказала Наталья. — А я даже не знала об этом.
В кухню вошёл Пётр Михайлович в старом халате, растрёпанный после сна.
— О чём это вы тут шепчетесь? — буркнул он, но в глазах промелькнуло любопытство.
— Пап, а помнишь, как мы раньше воскресные обеды готовили всей семьёй? — Наталья повернулась к нему. — Ты картошку чистил, мама мясо жарила, а я салат делала. А потом сидели, болтали обо всём подряд...
Отец насторожился:
— Помню. А что?
— Давайте сегодня так же. Я никуда не тороплюсь, телефон выключу. Проведём день как семья. Как те, кто друг другу не чужие.
Пётр Михайлович внимательно посмотрел на дочь. Что-то в её голосе, в глазах заставило его смягчиться.
— Серьёзно говоришь?
— Очень серьёзно. — Наталья подошла и обняла отца. — Прости меня, пап. Я... я потерялась где-то. Забыла, что самое важное. Но хочу найти дорогу обратно. К вам. Домой.
Пётр Михайлович неловко обнял дочь в ответ. Галина Петровна тихо всхлипнула, утираясь кухонным полотенцем.
— Ну и чего размокли? — проворчал отец, но голос его дрожал. — Давайте завтракать. А потом... А потом посмотрим, что из неё за кулинар вышел за эти годы.
— Борщ варить помнишь? — подмигнула мама.
— Если вы меня научите заново, — улыбнулась Наталья. — У меня теперь времени достаточно. На всё. И на борщ, и на разговоры, и на то, чтобы просто побыть с вами рядом.
За окном полностью рассвело, и вишня на дворе качала ветками, словно приветствуя новый день.
---
ЭПИЛОГ
Три часа спустя кухня была полна смеха и запаха жареного лука. Наталья, перепачканная мукой, старательно раскатывала тесто для пельменей под чуткими инструкциями мамы. Отец рассказывал истории про соседей — и дочь слушала внимательно, задавала вопросы, смеялась.
Её телефон так и остался выключенным до самого вечера.
А когда на
стало время уезжать, Наталья пообещала приехать через две недели — не по обязанности, а по желанию. И впервые за много лет родители поверили ей.
Дорога домой больше не казалась пропастью между двумя мирами. Теперь это была просто дорога, которая ведёт к тем, кто любит тебя просто за то, что ты есть.