Деревня Альтдорф медленно умирала. Два года неурожая превратили некогда плодородные земли в растрескавшуюся глину, а жителей — в скелетов, обтянутых бледной кожей. Последние запасы зерна иссякли с приходом осени, и теперь холодный ветер гулял по пустым амбарам, принося с собой запах голода и отчаяния.
В доме старосты Томаса собрались самые уважаемые мужи. Воздух в горнице был спертым, пах немытыми телами и страхом. На столе стояла единственная огаренная свеча, отбрасывая на стены тревожные тени.
— Еще месяц, и мы начнем умирать, — прошептал Томас, мужчина лет пятидесяти с посеревшим от забот лицом. — Дети уже пухнут от голода.
— Что ты предлагаешь? — спросил кузнец Ульрих, могучий великан, чья сила таяла на глазах. — Молиться? Мы молились два года. Бог нас не слышит.
Томас медленно поднял глаза. В них читалось решение, которое далось ему нелегко.
— Есть… другой путь. Старый путь. Путь наших предков.
Из дальнего угла, где сидел старый пастух Йозеф, раздался хриплый смешок. Он был древним, этим Йозефом. Его кожа напоминала пергамент, а глаза — две темных изюминки, видевших слишком много.
— Говоришь о Зеленом Человеке? — проскрипел он. — О хозяине леса? Он не прощает забывших его.
— Что за бредни? — возмутился молодой охотник Каспар. — Мы христиане!
— Христиане, которые скоро будут есть кору с деревьев, — мрачно ответил Томас. — Мой дед рассказывал. Когда урожай гибнет, нужно… предложить ему что-то ценное. Самого старого. Чтобы молодые жили.
Воцарилась гробовая тишина. Все понимали, о ком речь. Йозефу было девяносто лет. Он пережил трех жен, пятерых детей и две чумы.
— Вы с ума сошли! — вскочил Каспар. — Это убийство!
— Это жертва! — перебил Ульрих, сжимая кулак. — Ты видел свою дочь, Каспар? Моя Марта… она уже не встает с постели.
Йозеф медленно поднялся. Его костлявая рука опиралась на палку.
— Не спорьте, — его голос был удивительно спокоен. — Я свое пожил. Если моя смерть даст шанс вашим детям… я согласен.
Каспар с силой хлопнул дверью, выбежав на улицу. Но его протест утонул в тихом плаче женщин и пустых взглядах мужчин. Отчаяние было сильнее веры.
Ритуал провели в ночь на полнолуние. Йозефа, облаченного в погребальный саван, проводили к старому дубу на опушке леса — месту, где когда-то стоял языческий алтарь. Никто не пел, не молился. Только ветер шелестел голыми ветвями, словно перешептываясь с тенью Зеленого Человека.
Каспар не пошел. Он сидел в своей пустой хижине, сжимая в руках иконку и чувствуя, как что-то внутри него умирает вместе со стариком.
На рассвете Томас первым вышел к полям. То, что он увидел, заставило его рухнуть на колени. За ночь черная потрескавшаяся земля покрылась изумрудным ковром ростков. К полудню уже виднелись крепкие стебли, а к вечеру поля заколосились. Золотистые, тучные колосья склонились под тяжестью зерна.
— Чудо! — кричали жители, падая на колени уже в благодарственной молитве. — Это чудо!
Каспар, услышав ликующие крики, с трудом заставил себя выйти. Его сердце сжималось от дурного предчувствия. Он подошел к ближайшему колоску и сжал его в ладони. Зерна были необычно мелкими и твердыми. Он присмотрелся.
И застыл в ужасе.
Это не были зерна. Это были глаза. Крошечные, высохшие, но совершенно узнаваемые человеческие глаза. Они смотрели на него с тысяч колосьев, и в их взгляде читалось что-то древнее и безумное.
— Что с тобой? — подошла к нему жена Ульриха, Анна, неся корзину для сбора урожая. Ее улыбка замерла, когда она увидела его лицо.
Каспар молча протянул ей горсть «зерен». Женщина вскрикнула и отшвырнула их, как раскаленные угли.
Паника расползлась по деревне быстрее чумы. Все увидели. Все поняли. Ликование сменилось леденящим душу ужасом.
И тут маленькая дочь Ульриха, Марта, слабым голосом произнесла:
— Смотрите… там кто-то сидит.
На краю поля, у самой опушки леса, на пне сидел Йозеф. Его саван был в грязи, а на лице застыла гримаса беззвучного смеха. Его грудь не дышала, глаза не моргали, но он сидел там, наблюдая. Абсолютно мертвый и абсолютно живой в своем жутком, застывшем веселье.
— Йозеф? — дрожащим голосом позвал Томас, делая шаг вперед.
Голова старика повернулась к ним с противным, хрустящим звуком. Его беззубый рот растянулся еще шире, но смеха по-прежнему не было слышно. Лишь ветер выл в его открытой глотке.
Ульрих, обезумев от страха, схватил серп и бросился к полю.
— Я уничтожу эту нечисть!
Он занес серп над ближайшим колосом, но вдруг застыл. Его рука дрожала, а глаза округлились. Он смотрел на свои ноги.
— Не может быть… — прошептал он.
Из земли, прямо у его ступней, пробился новый росток. Он рос на глазах, вытягиваясь, формируя стебель и колос. И на его верхушке набухло зерно. Одно-единственное. Крупное. И оно было точной копией глаза самого Ульриха, с тем же выражением ужаса, что было на его живом лице.
— Он… он собирает урожай, — прошептал Каспар, смотря на смеющегося мертвеца на опушке. — Мы предложили ему одного старика. Но он взял его лишь как семя. Теперь он собирает урожай со всех нас.
Томас медленно опустился на колени перед полем глаз. Он понимал. Они не избежали голода. Они лишь изменили его меню. И Зеленый Человек, древний хозяин леса, уже готовился к жатве. А первый сноп, старый Йозеф, сидел на краю и беззвучно смеялся над их глупостью, предвкушая, как к нему присоединятся все остальные.