Тьма болотная на Кордоне висела, словно саван, стремясь схоронить землю от глаз недобрых. В баре у Сидоровича, как в муравейнике, копошились сталкеры: шептались, байки травили, чай-мутант потягивали да горькую заедали. Вдруг дверь скрипнула, будто зубами старыми, и в проёме возникла фигура – худая, сгорбленная, словно сучок под ветром. Плащ на ней старый, капюшон накинут. – Люди добрые… – голос тихий, словно шелест травы под дождём, но крепкий. – Не подскажете, где тут… вольные сталкеры кучкуются? Все уставились. Перед ними стояла старуха – лицо в паутинке морщин, глаза уставшие, но искрящиеся, словно осколки артефакта "Вспышка". В руках – сумка потрёпанная, на плече – узелок, будто с добром домашним. Борода, что ближе всех сидел, крякнул: – Здесь мы, мать. Ты кто такая? И какой леший тебя в Зону притащил? Она не дрогнула, будто плевок контролёра выдержала: – Я – Анна Петровна. Сына ищу, Серёжу Шишкина. Он сюда подался… на лечение мне заработать. В баре воцарилась тишина, словно перед
Тьма болотная на Кордоне висела, словно саван, стремясь схоронить землю от глаз недобрых. В баре у Сидоровича, как в муравейнике, копошились сталкеры: шептались, байки травили, чай-мутант потягивали да горькую заедали. Вдруг дверь скрипнула, будто зубами старыми, и в проёме возникла фигура – худая, сгорбленная, словно сучок под ветром. Плащ на ней старый, капюшон накинут.
– Люди добрые… – голос тихий, словно шелест травы под дождём, но крепкий. – Не подскажете, где тут… вольные сталкеры кучкуются?
Все уставились. Перед ними стояла старуха – лицо в паутинке морщин, глаза уставшие, но искрящиеся, словно осколки артефакта "Вспышка". В руках – сумка потрёпанная, на плече – узелок, будто с добром домашним.
Борода, что ближе всех сидел, крякнул: – Здесь мы, мать. Ты кто такая? И какой леший тебя в Зону притащил?
Она не дрогнула, будто плевок контролёра выдержала: – Я – Анна Петровна. Сына ищу, Серёжу Шишкина. Он сюда подался… на лечение мне заработать.
В баре воцарилась тишина, словно перед выбросом. Кто-то сплюнул, кто-то переглянулся, будто артефакт редкий увидели.
– А что за лечение-то? – осторожно спросил Лысый, словно щупальца кровососа ощупал.
– Да вот… – она вздохнула, словно из неё жизнь вытянули. – Думали, рак. Да врачи очухались, пересмотрели. А Серёжа уже тут. Звонил, писал сначала… а потом как в болоте утонул.
Борода затылок почесал:
– Мать, ты хоть понимаешь, куда пришла? Тут тебе не санаторий "Изумрудное". Тут люди пропадают, как мухи в липкой паутине.
– Понимаю, – кивнула она, словно перед смертью исповедовалась. – Но он – моя кровиночка. Я должна его найти, хоть из под земли достать.
Выгнать её никто не смог. Было в ней что-то такое… тихое, но крепкое, словно корень дерева, вросший в землю Зоны. Сидорович, скупой на доброту, кивнул:
– Ладно. Пусть живёт. Угол найдётся.
Выделили ей лачугу с печкой – теплую, сухую. Моро, сталкер морозоустойчивый, одеяло принёс, Борода – провизию, Лысый – фонарь, чтоб дорогу освещать:
– Держи, мать, – ворчал он. – В темноте тут не шастай. И за деревню – ни ногой. Сожрут, как тушканчик.
Она принимала всё с благодарностью, но без лакейства:
– Спасибо, люди добрые. Отплачу, чем смогу.
И отплачивала: баланду варила из чего давали, латала одежду, слушала, утешала. Кто-то на тоску жаловался, кто-то – на страх, как от кровососа, а она кивала, по плечу гладила:
– Ничего, сынок. Выкарабкаемся. Не впервой из проблем выбираться.
Если Вас не затруднит, можете прямо сейчас подписаться на канал🔔.Оставляйте комментарии, для меня важно видеть обратную связь! Оцените новую рубрику - Короткие рассказы из Зоны. Пальцы вверх, так же приветствуются. Спасибо всем моим людям!
И каждый, глядя на неё, вспоминал свою мать, что далеко, за Периметром осталась.
Мы начали Серёжу искать. Всех опрашивали:
– Шишкин? Серёжа? Кличка, может, была – Серый, Шишкарь?
Никто не знал, как будто в аномалию попал.
– Может, в Припяти он засел, в кабаке "Коготь"?
– Или на Янтаре мозги свои жарит?
– А может, уже… - каждый предлагал свой конец истории, словно гадал на костях мутантов.
Анна Петровна слышала эти разговоры, но верила в лучшее: – Он жив. Сердце чует. Просто где-то застрял, как в "Карусели".
Через месяц решила сама идти – молча, за сыном, как зомбированная. Мы отговаривали, но она только улыбалась.
– Дойду. Не глухая, не слепая.
Дошла до Свалки. Там её бандиты повязали – думали, бабка старая, хабар прячет.
– Ну что, бабка, – ухмылялся главный, словно кровосос перед прыжком, – где твоё барахло?
Она посмотрела на него – не испуганно, а как-то… по-матерински, будто на дурака смотрела:
– Сынок, я не за барахлом сюда. Сына ищу. Серёжу Шишкина. Может, видели?
Главарь замер, словно контролёр мозги отключил. Потом вдруг оружие опустил:
– Да ты мать… Ты бы сразу так и сказала.
Они её отпустили, да ещё и пообещали помочь, как долг совести отдавали:
– Мы тут всех знаем. Если найдём – приведём, зуб даю!
Прошло ещё две недели. Мы почти отчаялись, когда в баре появился сталкер – худой, бледный, словно из могилы вылез, с рукой забинтованной.
– Эй, – крикнул он, – тут женщину не видали? Анну Петровну? Она сына ищет…
Мы переглянулись, будто дошло до нас что-то важное.
– Так это же ты… Где тебя носило, чёрт болотный?!
Серёжа побледнел:
– Я… в тоннеле на Агропроме застрял. Ногу сломал. Еле выполз, как червь. А мать?..
В этот миг дверь открылась, и вошла Анна Петровна. Она увидела его – и всё поняла, как будто знала.
– Серёженька… – прошептала она и кинулась к нему, словно к спасению.
Он упал на колени, обнял её, и мы все стояли тихо, будто окаменели, пока они плакали. Словно дошло до нас что-то важное.
Через три дня они собрались уходить. Серёжа оклемался настолько, что мог идти, как будто Зона его отпустила.
– Куда теперь? – спросил Борода.
– Домой, – ответила Анна Петровна, словно прозрела. – Хватит с нас этой проклятой Зоны.
Мы помогли им, чем могли. Сидорович договорился с военными, чтобы их вывели без шума. Слово сдержал, как настоящий барыга.
– Берегите себя, – сказал Лысый. – И спасибо вам, люди добрые, – добавила Анна Петровна. – Вы все… как дети мои. Будьте осторожны, а то Зона не прощает ошибок.
Они ушли по дороге, держась за руки. Мы смотрели, как их силуэты растворяются в тумане, и молчали.
Теперь, когда речь заходит о Зоне, я вспоминаю её – Анну Петровну. Не сталкера, не воина, а просто мать, словно маяк посреди тьмы. Которая пришла сюда не за артефактами, а за сыном. И нашла. Вот такая вот она, материнская любовь.
Потому что материнская любовь – это не аномалия. Это сила, что даже Зона не может сломать. Она крепче брони "Экзоскелета" и вернее, чем выстрел с "Винтореза".