Из воспоминаний Лаврентия Алексеевича Загоскина
Не след мне, в 78 лет, опровергать все то, что было написано "о дурных порядках" в Морском корпусе до восшествия на престол, незабвенного императора Николая Павловича, теми молодыми, сравнительно с нами, офицерами, которые, за нововведениями, забыли "историю своего гнезда, морского шляхетного корпуса"; впрочем, немудрено, настоящее училище не имеет преданий шляхетного (дворянского) корпуса.
Император Александр Павлович, занятый умиротворением Европы, не имел времени для внутреннего устройства своей империи; поэтому он ни разу не удостоил посещением флота и Морского корпуса; но дух истых моряков: Чичагова, Ушакова, Сенявина всегда оберегал флот и его питомцев; доказательством тому служат имена тех лиц, коими славна история русского флота, каковы Литке, Лазарев, князь Путятин, Нахимов, Корнилов и многие другие.
Прежде, нежели повести речь о порядках в Морском корпусе, припомним, как жилось до 1826 года тем 2-м тысячам моряков, которые были обречены жить в Кронштадте, не имя почти никаких занятий.
При таком скоплении "горячих голов", при распространявшихся в то время различных сходках, молодежь, подстрекаемая "питухами известных лет" (sic), - задумала от безделья составить "свое общество"; заслушавшись "об афинских вечерах" (здесь "бурные ночные празднества") они, в pendant (здесь в связи) к ним хотели создать "нечто подобное" и, отыскав какого-то кабатчика Афоньку, его именем окрестили свой кружок.
Цель этого общества была обозначена так: "осенью, в ледоход, когда прекращается сообщение с Петербургом, выпить все вино всяких наименований в Кронштадте". Предание гласит, что это было исполнено; девизом общества была пробка, носимая в петлице на Владимирской ленте; мне сказывал это один из членов его, - весьма почтенный офицер.
Обращаюсь, однако, к морскому корпусу.
В один и тот же день, с Александром Ильичем Зеленым и его братьями поступил и я в корпус из пансиона Сорокина, в ту же четвертую часть 5-й роты, к нашим благодетельным частному командиру Павлу Михайловичу Новосильцеву и ротному князю Сергею Александровичу Шахматову (здесь иеромонах Аникита (в миру князь Сергей Александрович Ширинский-Шихматов)).
В 1823 году, 30-го мая, мы вышли в гардемарины: Зеленой - 6-м, я - 8-м по корпусу; с этого дня С. А. Шахматов особенно отличил нас, избрав "служить с ним" на главном дежурстве по корпусу, сначала за младших, а впоследствии и за старших офицеров.
Сколько помню, в нашей 5-й роте командирами частей были:
- в 1-й, - известный впоследствии по ссылке в Сибирь в 1826 г., человек ученый и для нашего времени, Дмитрий Иринархович Завалишин;
- во 2-й, - вполне гуманный А. И. Селивачев;
- в З-й, - ученый лейтенант Подческов, всегда сдержанный;
- в нашей, 4-й части, - Павел Михайлович Новосильский, офицер, бывший в кругосветном плаванье, выдержавший экзамен по римскому праву и в 1825 году поступивший правителем канцелярии министра народного просвещения, адмирала А. С. Шишкова.
Князь Шахматов в каждую часть выдал по несколько экземпляров воскресных евангелий, обязав нас, кадет, к воскресному дню эти, евангелия на каждую неделю, выучить наизусть.
В воскресенье, после литургии, князь приходил в роту; все части по своим камерам становились во фронт, без ранжира, и князь спрашивал то одного, то другого текст или часть евангелия, а затем объяснял нам значение поучений и жизнь Спасителя.
Так зарождалось в нас, детях, горчичное семя веры в Господа нашего Иисуса Христа, затемняемое сказками наших матушек и нянюшек.
В конце 1824 года, по возвращении из практического плавания на корпусных фрегатах, мы были изумлены и обрадованы: князь в отсутствие наше поставил в каждой части по большому образу великолепной живописи; в нашу часть поставлен был образ "св. апостола Петра, ходящего по водам и простирающего руки к Господу".
По возвращении в 1825 году из практического плаванья, при вновь поступавшем директоре корпуса Петре Михайловиче Рожнове, старшие по частям А. И. Зелёной, Рындин, я и Корсаков были обязаны "в собрании своей части перед своею иконою читать утренние и вечерние молитвы", а в воскресенье, в присутствии князя, А. И. Зеленой, перед ротной иконой читал для всей роты акафист Иисусу Христу и Божьей Матери, что нам, кадетам, даже за корпусом, т. е. отпускным, весьма нравилось и мы приходили слушать общую молитву.
Здесь уместно будет припомнить, как мы, все кадеты Морского корпуса, чтили великий праздник Воскресения Христова; вероятно, исстари существовал у воспитанников обычай "очищать и обновлять к светлому празднику позолоту киот у икон, в каждой части своей роты и привешивать к ним новые, обшитые золотым позументом и бахромой, пелены"; по крайней мере, так происходило вплоть до моего выпуска в офицеры - 25-го сентября 1826 года.
Еще за две или за три недели до праздника, кадеты по частям, так чтобы не только роты, но и другие части, не знали какая у них будет пелена перед иконой или лампочка, делали складчину: состоятельные вносили деньги, искусники золотили, иные очищали, - никто не оставался без дела: кто-то носил воду, кто-то относил сор; все составляли братский союз, - одни покупали бархат для пелены, другие позументы и бахрому для обшивки, третьи складывались на масло, свечи.
Никто из посторонних не знал, как и чем изукрасится святая икона.
И вот вечером, в Страстную субботу, тайна разрешается; перед всеми иконами частей корпуса горят свечи; мы, кадеты, бежим смотреть в одну часть, в другую, в одну роту, в другую, навстречу нам бегут оттуда другие кадеты, всюду ликованье; так встречали кадеты Морского корпуса светлый праздник Воскресенья Христова.
Позволю себе здесь небольшое отступленье.
В 1820 году, когда я поступил в приготовительный пансион, во главе корпуса стоял адмирал Петр Кондратьевич Карцов; он редко обходил корпус, редко посещал классы, но знал обо всем, что делается в корпусе; его чтили как царя.
В конце 1824 года директором корпуса был назначен герой Сенявинской кампании П. М. Рожнов, уже убеленный сединами. Батальонными командирами считались сначала Иван Савич Сульменев, особенно отличившийся при занятии Данцига в 1813 году, а за ним Качалов.
Нашими непосредственными начальниками по инспекции классов иностранных языков были:
- капитан 1-го ранга Франц Иванович Деливрон, эмигрант, человек глубоко ученый, всегда мягкий, гуманный, как ныне говорят;
- второй, считающийся помощником инспектора классов, но на деле полный инспектор, Василий Михайлович Головнин;
- и неутомимый хохол Марк Филиппович Горковенко, по приемам строгий, но человек, любящий душою и сердцем; о нем рассказывают много справедливого и много анекдотов; я скажу здесь только о том, чему сам был очевидцем.
Привезут, бывало, малого 15-16 лет из Тверской или Новгородской губернии; кадетики тотчас к новичку. Окажется, что и "не подходи", такого "тона" задает, а между тем все "годичные святцы" знает наизусть.
Вот такого "малого", Марк Филиппович, к доске: "Ну-ка, сосчитай эту цифирь", или что-нибудь подобное, а тот, отуманенный всем около него происходящим, - ни бельмеса. Тут Марк Филиппович табакеркой его в лоб, приговаривая: "Экий олух".
Затем полюбит этого олуха за его прилежание и тихий нрав; из них выходили впоследствии лихие, отважные офицеры; впрочем, Марка Филипповича мы все кадеты очень любили и уважали.
Со всем тем, наследовав от англичан "правило исправления выдающихся из ряда шалостей", и у нас практиковались не в малых размерах телесные вразумления.
В этом отношении отличались особенно Платон Степанович Нахимов, впоследствии известный своей гуманностью и бывший инспектором студентов в Московском университете, а также бывший чем-то вроде помощника батальонного командира, уважаемый кадетами Метельский (имя я отчество его позабыл), хохол, о нем много ходило анекдотов; приведу здесь только два.
Спросит, бывало, дежурного барабанщика: - Какая погода?
Тот ответит: - Метелица, ваше высокородие.
Метельский возражает: - Не говори, братец, метелица, говори вьюга.
Еще был такой случай: кадет Кузмищев (Павел Федорович), впоследствии контр-адмирал и главный командир Архангельского порта, в чем-то провинился; свели виновного в дежурную, разложили на скамью; Метельский, как "поэт своей родины", обращаясь к барабанщику приказывает так:
"Авдей, приогрей, а Кузьмищу по г-щу". Я, будучи на главном дежурстве, рассмеялся; почтенный Метельский, обращаясь ко мне, сказал:
- Повезло, что ты под крылышком у князя, а то быть бы тебе на скамье.
Вот так, патриархально, велось у нас дело в Морском корпусе.