Полуденный свет, золотистый и ленивый, просачивался сквозь мушараби деревянных решеток в комнате, где на широкой софе, укрытый шелковым одеялом, лежал мальчик. Воздух был густ от запахов лекарственных трав — шалфея и ромашки, что настаивались в медном тазу у очага. Тишину нарушало лишь тихое потрескивание углей да сдержанные шахи за дверью. Шехзаде Махмуд, бледный, с перевязанной ногой, смотрел в окно, где в просвете между ставнями мелькал кусочек неба.
Внезапно за дверью послышался новый, особенный шорох — мягкое шуршание тяжелых кашемировых тканей, легкий звон подвесок на поясе и мерный, неспешный шаг, который знали и уважали во всех покоях Топкапы. Без лишних слов дверь в покои шехзаде отворилась.
Валиде-султан Эметуллах вступила в покои, и пространство словно наполнилось тихим величием. Она была одета не в парадные, ослепительные одеяния для приемов, а в одежды утренние, глубокого вишневого цвета, но от этого не менее богатые. На ее голове был скромный, но изысканный тюрбан, а через плечо перекинут легкий шелковый шальф. В руках она несла не драгоценную шкатулку, а небольшую фарфоровую чашу с дымящимся напитком.
За ней не последовала свита — она вошла одна, как бабушка, а не как первая женщина империи.
— Мой маленький львенок, — ее голос был низким, спокойным, как теплый мед. — Говорят, твоя лошадь испугалась тени ястреба. Значит, ты оседлал не просто коня, а существо с тонкой душой. Это не недостаток всадника, а знак его смелости.
Шехзаде Махмуд попытался привстать, но валиде мягким жестом остановила его. Она опустилась на пуфик у его изголовья, поставив чашу. Ее движения были полны той грации, которая приходит лишь с годами абсолютной власти и материнства.
— Не двигайся. Боль — это урок, который Аллах посылает даже падишахам, чтобы они помнили, что они тоже люди, — сказала она, поправляя край его одеяла. — Я принесла тебе шербет с имбирем и медом из наших садов в Скютари. Он согреет душу и укрепит кости.
Он взял чашу обеими руками, чувствуя ее тепло. Под ее спокойным, всевидящим взглядом боль начала таять.
Валиде Эметуллах султан достала из складок своего пояса небольшой предмет, завернутый в тончайший шелковый платок. Развернув его, она показала мальчику старинную нефритовую амулетницу на серебряной цепочке.
— Это носила ныне покойная Турхан султан когда твой дед, султан Мехмед, был в твоем возрасте и тоже однажды сломал руку, лазая по стенам сераля, — с легкой улыбкой сказала она, надевая цепочку мальчику на шею. — Кости срастаются, синяки проходят. Но то, как ты перенесешь эту маленькую неудачу, покажет, каким мужчиной ты станешь. Будь терпелив, как вода, что точит камень.
Она положила свою прохладную, изящную руку ему на лоб, как бы благословляя. В этом прикосновении была вековая мудрость, сила рода и простая бабушкина любовь.
— Отдыхай. Когда поправишься, я велю привести к тебе того же жеребца. Истинный шехзаде не бежит от того, что однажды его потревожило. Он учится этому повелевать.
Она поднялась так же плавно, как и вошла. На пороге обернулась:
— Я велела прислать тебе нового рассказчика сказок. Пусть расскажет тебе историю о том, как великий Тимур в юности тоже был ранен. Слушай и учись.
Дверь закрылась за ней. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была иной — умиротворенной и значимой. Шехзаде Махмуд сжимал в ладони гладкий нефритовый амулет, глядя на дверь. Боль в ноге уже не казалась такой важной. Его посетила не просто бабушка. Его почтила вниманием сама валиде-султан, сердце и совесть династии. И этот визит был уроком более глубоким, чем любая лекция муаллима.
Бану Хатун сидела в своих покоях, позволяя рабыне натирать запястья розовой водой, когда вошёл султан Ахмед. Не ожидая его в этот час, она мгновенно преобразилась: её поза стала изящной, а глаза — сияющими. Служанка поклонившись, вышла из покоев. Султан Ахмед подошёл, не говоря ни слова, и раскрыл ладонь. На тёмно-бархатной подушечке лежало ожерелье — не просто жемчуг, а целый водопад сверкающих капель, в центре которого горел крупный розовый бриллиант, точно застывший цветок граната.
— Для луны моих ночей, — тихо произнёс падишах, застёгивая застёжку на её шее. Металл был прохладен, но Бану Хатун почувствовала лишь жар торжества. Она поймала своё отражение в полированном серебряном подносе — ослепительное.
И тогда, с самым искренним и счастливым выражением на лице, которое она только могла изобразить, она положила свою руку на рукав султана Ахмеда. Её голос стал сладким и печальным, словно капля мёда, смешанная с полынью.
— О, мой повелитель, сияние этого дара ослепляет меня, — начала она, едва касаясь драгоценностей кончиками пальцев. — Но моё сердце в этот миг сжимается от другой мысли. Как же мне жаль бедного шехзаде Махмуда. Я только что слышала шёпот служанок... Талантливый наездник, а теперь... повредил ногу. Упасть с коня — такое несчастье для юного шехзаде. Пусть Аллах ниспошлёт ему скорейшее исцеление и убережёт от любых... случайностей в будущем.
Она произнесла это с лёгким вздохом, глядя в глаза султану Ахмеду с показной материнской заботой, которую ей никогда не приходилось испытывать на деле. В её словах не было ни единой ошибки — только сочувствие и забота о наследнике. Но тончайший яд был в самом упоминании, в том, чтобы связать в сознании султана момент своей победы — этот дар — с мыслью о слабости, неудаче и уязвимости другого его племянника. Она дарила ожерелье себе самой, но в подарок султану подмешивала крошечную, почти невидимую тень сомнения.
Драгоценности были восхитительны. Ахмед наблюдал, как лицо его фаворитки озарилось восторгом при виде сверкающего ожерелья. Но в тот самый миг, когда её пальцы с наслаждением обняли холодные камни, лицо Бану Хатун искусно помрачнело.
— Мой султан, — прошептала она, прижимая подарок к груди, будто ища в нём утешения. — Такая красота заставляет забыть о горестях... Но я не могу. Мне так жаль бедного шехзаде Махмуда. Юный лев, а теперь... хромой соколёнок. Упасть с лошади — дурное предзнаменование. Да хранит его Аллах.
Она сказала это с дрожью в голосе, бросив на Ахмеда взгляд, полный притворной тревоги. Искра её торжества теперь искусно скрывалась за дымкой показного сострадания.
Султан Ахмед кивнул ей:
-Махмуд скоро поправится, Иншаллах. Не волнуйся, любимая. Думай о нашем ребенке.
Войдя в конюшню хранитель султанских покоев Ибрагим, опустив свой безэмоциональный голос до шёпота, поставил конюху невыносимый ультиматум:
-Если ты завтра в покоях падишаха возьмёшь вину на себя, я пощажу твою дочь. Если нет… ты предстанешь перед султаном всё равно. Но тогда твоя девочка отправится вслед за тобой.
Это был не выбор между правдой и ложью. Это был выбор между одной смертью и двумя. Любовь отца к дочери оказалась сильнее инстинкта самосохранения.
Наступило утро.
Покои султана Ахмеда погружены в гнетущую тишину, нарушаемую лишь потрескиванием углей в мангале. Воздух густой от ладана и страха. Сам падишах, обычно сдержанный и меланхоличный, сейчас подобен натянутой тетиве. Его лицо бледно, но глаза горят тёмным, неукротимым пламенем. Он только что вернулся от постели племянника,где лекари борются за жизнь шехзаде Махмуда. Каждый вздох ребёнка отдаётся в его сердце раскалённым гвоздем.
Ибрагим-ага, хранитель покоев, вводит сгорбленную фигуру конюха. Тот, не смея поднять глаз, падает ниц у ног повелителя, дрожа всем телом, как осиновый лист на ветру.
Дрожащим голосом, не поднимая глаз на разгневанного повелителя, конюх выдыхает роковые слова:
-Мой падишах… это я… Я подрезал подпругу. Это по моей вине шехзаде Махмуд пострадал. Прошу милости…
Султан Ахмед (голос низкий, на грани шёпота, но от этого ещё более страшный):
-Встань. Посмотри на меня.
Конюх, с трудом подчиняясь властному шёпоту, поднимает голову. Его глаза полны животного ужаса.
Султан Ахмед (медленно, отчеканивая каждое слово):
-Мой племянник…моя кровь... лежит с перебинованной ногой. Он дышит, но его душа витает на краю пропасти. И мне говорят... что его седло было подготовлено таким образом. Ты. Ты готовил его коня. Кто отдал тебе такой подлый приказ?
Ибрагим переглянувшись с конюхом, ответил падишаху:
-Повелитель, это дело рук Сефевидов. Я уже узнавал все. А этот предатель один из них.
Ибрагим стоит неподвижно, как изваяние, наблюдая за спектаклем, режиссёром которого является он сам.
Султан Ахмед (голос начинает нарастать, как гул приближающейся грозы) произнес:
-Ибрагим пора уничтожить династию Сефевидов.
Гнев, долго сдерживаемый отчаянием и беспомощностью, наконец вырывается наружу. Ахмед резко вскакивает с места. В его глазах больше нет ни меланхолии, ни сомнений — только чистая, необузданная ярость.
Ахмед (кричит, обращаясь больше к мирозданию, чем к дрожащему человеку у его ног):
-Он не сделал никому зла! Он — дитя! Его смех был светлее солнца! А ты... ты, жалкий червь, осмелился поднять руку на будущее этой империи?! За золото? За обещания?
Конюх снова падает на пол, рыдая. Но слёзы эти — не о своей судьбе, а о дочери, чью жизнь он покупает этой жертвой. Он бормочет сквозь рыдания: «Виноват... я виноват... прости, мой падишах...»
Но слово «прости» становится последней каплей. Оно звучит как насмешка.
Ахмед (замолкает на мгновение, его грудь тяжело вздымается. Он смотрит на конюха взглядом, в котором нет ни капли милосердия. Этот взгляд холоднее льда и острее стали. Когда он снова говорит, его голос становится металлическим, безжизненным, голосом не человека, а самого Правосудия — жестокого и неумолимого):
-Молчи. Твоё дыхание оскверняет этот воздух. Твоё признание я слышал. Больше мне от тебя ничего не нужно.
Он поворачивается к стоящим наготове бостанджи. Его рука сжимается в кулак.
Султан Ахмед (отдаёт приказ чётко, быстро, без тени колебаний):
-Возьмите этого предателя. Немедленно. Чтобы завтра солнце не взошло над его головой. Казнить. Сейчас же.
Приказ падает в тишину зала, как топор на плаху. Слово «немедленно» висит в воздухе, тяжёлое и окончательное.
Никто не смеет вздохнуть. Бостанджи хватают конюха, который уже не сопротивляется, а лишь обмяк в их руках, обречённо глядя в пол. Его уводят. Суд длился минуты. Приговор приведён в силу в момент его произнесения.
Султан Ахмед тяжело опускается на свой трон, отворачиваясь. Его гнев иссяк, оставив после себя пустоту и горькое послевкусие власти, которая может отнять жизнь одним словом. Он думает, что только что восстановил справедливость. Он не знает, что только что стал соучастником в чужой, более изощрённой игре, где истинное зло осталось безнаказанным, а невиновный заплатил самую высокую цену за чужой грех и отцовскую любовь.
Уважаемые читатели, извините что так долго не писала. Смерть близких выбило из колеи. Долго приходила в себя. Рак это такая болезнь…
Жизнь продолжается… Всем желаю здоровья и только здоровья
Главы будут выходить через один день