Аня всегда думала, что запах асфальта после дождя — это что-то из фантастических фильмов. В деревне пахло совсем иначе: сеном, речной водой и мамиными пирогами. Но мамины пироги остались там, в прошлом, вместе с домом, который сгорел дотла в ту проклятую ночь.
— Привыкнешь, — бросила тётя Зоя, затаскивая чемодан в квартиру на третьем этаже. — Город — он как волк: сначала кажется страшным, потом понимаешь, что и у него есть своя логика.
ПП в МАХ https://max.ru/yogadlyamozga
Аня кивнула, хотя не понимала этих городских метафор. Волк он и есть волк. А город — просто много людей, которые почему-то всегда куда-то спешат.
Зоя была папиной сестрой, той самой, что приезжала в деревню дважды в год и привозила столько подарков, что мама морщилась и бормотала что-то про «показуху». Теперь именно Зоя стала её единственной семьёй. Ирония судьбы, не иначе.
— Завтра идём оформлять тебя в школу, — сказала тётя, включая чайник. — Хорошую выбрала, с английским уклоном. Будешь умницей.
«Буду умницей», — эхом повторила про себя Аня и посмотрела в окно. Внизу мелькали огни машин, смеялись подростки у подъезда, играла музыка из чьей-то распахнутой форточки.
Жизнь продолжалась. Даже когда твоя собственная застыла в одной точке — в том моменте, когда ты бежала к горящему дому и понимала, что не успеешь.
Городская школа встретила Аню косыми взглядами и шёпотом за спиной. Оказалось, что джинсы, которые тётя Зоя считала «вполне приличными», здесь носили только бабушки-учительницы. А рюкзак с вышитыми ромашками вызывал у одноклассниц приступы плохо скрываемого веселья.
— Мила, глянь, она с огорода, что ли? — прошептала длинноногая блондинка подруге, даже не пытаясь сделать это тихо.
Аня сжала кулаки, но промолчала. В деревне её считали красавицей. Парни вились вокруг неё, как мухи вокруг варенья. А здесь она была просто «та новенькая с ромашками».
Зоя старалась изо всех сил. Водила по магазинам, покупала модные вещи, записала на курсы макияжа.
— Ты у меня красавица, Анюта, — повторяла она каждый вечер. — Просто нужно время.
Время действительно помогло. К концу первого года Аня перестала выделяться. Научилась краситься так, что тональный крем не лежал пятнами. Запомнила, что «луки» — это не про лук с огорода, а про образы. Даже начала понимать, зачем девочки часами обсуждают парней, которые им «лайкнули сторис».
Но внутри она оставалась той самой деревенской девчонкой, которая видела, как огонь пожирает всё самое дорогое. И никакой макияж этого не скрывал — по крайней мере, от неё самой.
— Ань, ты идёшь с нами в кафе? — спросила как-то Мила, та самая блондинка, которая теперь считала Аню «своей».
— Не сегодня, — улыбнулась Аня. — Домашка.
«Домашка» была ложью. Просто в кафе нужно было смеяться, болтать, быть «своей». А Ане хотелось тишины. И маминых пирогов, которых больше не будет.
Университет Аня выбрала сама — экономический факультет. Зоя удивилась:
— Может, на дизайн? Ты ведь такая творческая...
— Хочу понимать, как работают деньги, — ответила Аня. — Чтобы никогда ни от кого не зависеть.
Зоя вздохнула, но спорить не стала. Она вообще редко спорила. После той ночи, когда Аня вернулась домой... Но об этом позже. Сначала был университет, первый курс и полная уверенность, что здесь-то она точно растворится в толпе.
Не тут-то было.
— Девочки, знакомьтесь — Роман, — протянул староста группы, указывая на парня, который выглядел так, будто сошёл с обложки журнала «Богатенькие детки столицы». — Переводится к нам со второго курса.
Роман улыбнулся, и половина девушек в аудитории синхронно поправила причёски.
— Привет всем, — его голос был уверенным, чуть ленивым. — Надеюсь, вы меня не съедите.
«Скорее наоборот», — подумала Аня, уткнувшись в конспект.
Роман оказался из тех, кто привык получать всё по щелчку пальцев. Папа — владелец сети отелей, мама — светская львица, сам — коллекционер женских сердец. Он флиртовал со всеми подряд, и все подряд таяли.
Все, кроме Ани.
— Слушай, а ты чего такая... холодная? — спросил он как-то после пары, поймав её у лестницы. — Лёд королева?
— Просто учусь, — Аня обошла его, как дорожный знак.
— Все учатся. Но при этом живут, — он догнал её. — Может, кофе?
— Нет.
— Кино?
— Нет.
— Прогулка?
— У меня экзамены.
— Экзамены через два месяца!
Аня обернулась и посмотрела на него так, что Роман невольно отступил на шаг.
— Я не интересуюсь. Совсем. Понятно?
Обычно после такого парни отстают. Но Роман был не из обычных. Для него отказ стал вызовом. А вызовы золотая молодёжь обожает.
Роман превратил ухаживания в спорт. Цветы на парте (Аня отдавала их уборщице), записки в конспектах (игнорировала), приглашения на вечеринки (смеялась про себя — она и слова-то такого не знала до университета).
— Ну ты упрямая, — восхищённо качал головой староста. — Роман обычно за неделю всех берёт.
— Я не «все», — отрезала Аня.
А потом было то занятие, когда Роман начал рассказывать очередную историю про яхту папы и «случайную встречу с голливудской актрисой». Аня не выдержала:
— Может, хватит? Мы здесь учимся, а не слушаем байки из жизни золотой молодёжи.
Аудитория замерла. Так с Романом не разговаривали. Вообще.
Он побледнел, потом покраснел. Аня собрала вещи и вышла, не дожидаясь конца пары.
У лестницы он её догнал, схватил за руку:
— Ты что себе позволяешь?!
— Отпусти, — её голос был спокоен, но что-то в нём заставило Романа разжать пальцы. — Сейчас.
Он отпустил. И больше не подходил. Ходил мимо, будто она стала прозрачной. Аня была только рада — наконец-то покой.
Она переселилась в библиотеку. Там было тихо, пахло старыми книгами и никто не лез с предложениями «расслабиться». Библиотекарша тётя Люда уже знала её в лицо и всегда оставляла самое уютное место у окна.
В тот вечер Аня засиделась. Курсовая по макроэкономике никак не желала складываться в единое целое.
— Девочка, мы закрываемся, — тётя Люда мягко тронула её за плечо.
Аня глянула на часы — двадцать три ноль-ноль. Последний автобус ушёл двадцать минут назад.
— Ничего, пройдусь, — улыбнулась она. — Недалеко.
Но было далеко. И темно. И когда из-за угла вырулила тёмная машина с приглушёнными фарами, Аня почему-то сразу поняла — не повезло.
Их было трое. Пахло алкоголем и дешёвым одеколоном. Она даже не успела закричать.
Тётя Зоя всегда говорила, что у неё сердце чувствует беду. Аня смеялась над этим — мол, деревенские суеверия. Но в ту ночь Зоя не спала. Ходила по квартире, смотрела в окно, набирала Анин номер раз за разом.
Когда дверь наконец открылась, было четыре утра.
Аня стояла на пороге. Платье разорвано, колготки в затяжках, синяк расползается по щеке. Глаза — пустые, как у фарфоровой куклы.
— Анечка... — Зоя протянула руки, но племянница качнулась и осела на пол прямо в прихожей.
Дальше было как в тумане. Скорая. Вопросы врачей. Милиция, которая пришла «для протокола», но в глазах участкового читалось: «Сама виновата, нечего ночью шляться».
Зоя кричала на них, требовала искать, наказать, посадить. А потом схватилась за сердце и рухнула рядом с Аниной кушеткой.
Инфаркт, констатировали врачи. Обширный.
Аня лежала в своей палате и смотрела в потолок. Ей дали успокоительное, но сон не шёл. В голове крутилась одна мысль: «Это я. Я её убила. Как и родителей. Всё, к чему я прикасаюсь, умирает».
Зою похоронили через неделю. Аню выписали как раз к похоронам — врачи сказали, что «физически здорова, а психологическую травму время залечит». Время, ага. Как будто время может стереть запах чужого пота и ощущение собственного бессилия.
На похоронах Аня не плакала. Стояла у могилы и думала о том, что осталась совсем одна. Снова. И это уже становилось закономерностью.
— Будете поминки устраивать? — спросила соседка тёти Зои, полная тётка с перманентом.
— Нет, — ответила Аня и развернулась к выходу с кладбища.
У неё был план. Чёткий, как задача по высшей математике. Выжить. Закончить университет. Работать. Никому не быть обязанной. И никого не подпускать близко — так безопаснее. Для всех.
Работу Аня нашла быстро — секретарь в небольшой строительной фирме. Директор, мужик с пивным брюхом по имени Геннадий Петрович, на собеседовании смотрел больше на ноги, чем в резюме, но платил исправно и лапать не пытался. Для Ани это было главное.
Университет она продолжала посещать — автоматом, как робот. Приходила, записывала лекции, уходила. С однокурсниками не общалась. Роман при встречах отводил взгляд — видимо, кто-то рассказал ему, что случилось. Или просто чувствовал, что с Аней теперь что-то не так.
А потом начались приступы тошноты.
Сначала она списывала на нервы. Потом на столовскую еду. Когда задержка перевалила за два месяца, купила тест. Две полоски смотрели на неё с издёвкой: «Сюрприз, детка! Жизнь продолжается, даже когда ты этого не хочешь».
Аня сидела на полу в ванной и смеялась. Истерично, до слёз. Абсурд какой-то. Она пережила пожар, смерти, насилие — и вот, пожалуйста, бонус в виде ребёнка от неизвестных ублюдков.
— Избавлюсь, — сказала она своему отражению в зеркале. — Схожу в клинику, и всё.
Но не пошла. Откладывала неделю, две, три. Живот начал округляться. Геннадий Петрович заметил и многозначительно хмыкнул:
— Чего скрываешь-то? Замуж выходи, молодая ещё.
— Рожу — в детдом отдам, — ответила Аня. — Нормально такое?
— Твоё дело, — пожал плечами директор.
Так и решила. Родит — и откажется. Она не создана быть матерью. У неё даже сердца нет, только пустота.
Роды начались на восьмом месяце. Стремительные, болезненные. Медсестра пыталась подбодрить:
— Терпи, милая, скоро увидишь своего малыша!
— Не хочу видеть, — выдохнула Аня между схватками. — Заберите сразу.
Медсестра нахмурилась, но промолчала.
Когда всё закончилось, принесли — маленький, красный, орущий комок.
— Мальчик, здоровый, — сказала медсестра. — Покорми хотя бы раз, молозиво важно.
— Нет.
— Не будь дурой, — медсестра положила свёрток Ане на грудь и вышла, закрыв дверь.
Ребёнок завозился, заплакал тише. Аня смотрела в крошечное сморщенное личико. И вдруг поняла — он не виноват. Совсем. Он не просил появляться на свет.
Слёзы покатились сами собой. Первые за много месяцев.
— Прости, — прошептала она. — Прости, малыш.
Степан вырос копией Ани — те же тёмные глаза, те же упрямые брови. Но характер был совсем другой. Открытый, весёлый, немного наглый. Он умел дружить, умел смеяться, умел жить — то, чему Аня так и не научилась.
— Мам, ну сколько можно! — ныл он, завязывая шнурки на боксёрских перчатках. — Я же не хрустальный!
— Зато умеешь за себя постоять, — Аня поправила его футболку. — Это важно.
Бокс был её идеей. Мир жесток, и сын должен уметь защищаться. Степан оказался талантливым — через год стал чемпионом города среди юношей. Тренер нахваливал, предлагал профессиональную карьеру.
— Сначала образование, — отрезала Аня. — Потом уже спорт.
Степан закатывал глаза, но слушался. Он вообще её слушался — единственный мужчина, которому она доверяла.
Других мужчин в их жизни не было. Аня просто физически не могла. Стоило кому-то подойти слишком близко — накатывала паника, холодный пот, желание бежать. Психолог, к которому её водили после того случая, говорил про «посттравматическое расстройство». Аня говорила проще — «испорчена».
— Мам, ты нормальная, — утешал Степан. — Просто... особенная.
«Особенная» — удобное слово для «сломанная».
В свои пятнадцать Степан был аккуратистом. Убирал комнату до блеска, мыл посуду сразу после еды, раскладывал книги по алфавиту. Однажды, перебирая старый шкаф, он нашёл потёртый блокнот, спрятанный под стопкой свитеров.
Дневник мамы.
Степан знал, что читать чужие дневники нехорошо. Но любопытство победило. Он открыл первую страницу — там значилась дата, когда ему было три месяца.
«Не могу поверить, что оставила его. Смотрю на Степку и понимаю — это моя жизнь. Единственное, что держит меня здесь. Но страшно так его любить. Вдруг я и его потеряю? Вдруг со мной все умирают?»
Дальше шли записи о бессонных ночах, о страхах, о том, как она боится выходить на улицу. О кошмарах, где горит дом, где она не успевает, где тётя Зоя падает и падает...
— Мам... — прошептал Степан, переворачивая страницу за страницей.
Он прочитал всё. О деревне, о пожаре, о том случае, о котором она никогда не говорила вслух. О том, что он — не от любви.
Степан закрыл дневник и крепко обнял его. Теперь он понимал, почему мама никогда не улыбается по-настоящему.
Михаил появился в их жизни неожиданно, как первый снег в октябре.
Высокий, с проседью на висках, в очках — типичный интеллигент. Коллега по работе, новый начальник отдела. Он не лез с комплиментами, не пытался флиртовать. Просто здоровался, приносил кофе, иногда шутил.
Аня оттаивала медленно, по миллиметру. Сначала разрешила вместе обедать. Потом согласилась на кино. Через полгода поняла — влюбилась. Первый раз за всю жизнь по-настоящему.
— Мам, ты светишься, — смеялся Степан. — Это круто!
Михаил был терпелив. Когда она отшатывалась от прикосновений, он отступал. Когда замолкала посреди разговора, уходя в воспоминания, — ждал. Он как будто знал, что она сломана, и готов был собирать осколки.
— Я хочу быть с тобой, — сказал он однажды. — Навсегда.
И Аня решилась. В первый раз за пятнадцать лет впустить мужчину в свою жизнь полностью.
Они были в его квартире. Михаил нежно целовал её, снимал блузку... И тут Аня увидела шрам. Длинный, уродливый, через всю грудь.
— Автомобильная авария, — пояснил он, заметив её взгляд. — Давно было.
Что-то щёлкнуло в памяти Ани. Тот вечер. Машина. Один из них зацепился за дверь, распорол грудь о железку...
— Какая... авария? — её голос дрожал.
Михаил замер. Секунда. Две. Потом вздохнул:
— Я надеялся, ты не узнаешь. Ты ведь меня не видела толком тогда...
Мир рухнул.
— Это был ты? — прошептала Аня.
— Я не хотел! Парни позвали, я был пьян, это была ошибка! — он схватил её за руки. — Я искупил вину! Пятнадцать лет искал тебя, чтобы помочь! Я изменился!
Дверь распахнулась с грохотом. Степан стоял на пороге — он пришёл познакомиться с мамины другом. И услышал всё.
— Степан, стой! — закричал Михаил.
Но было поздно. Удар был точным, профессиональным. Михаил рухнул, как подкошенный. Степан занёс руку для второго удара, но мама схватила его за плечо:
— Хватит. Он не стоит того.
Михаил уехал в ту же ночь. Оставил конверт с деньгами — «алименты за пятнадцать лет».
Дома Аня показала конверт Степану:
— Смотри, как бывает. Думала, впустила любовь. А это просто попытка откупиться от совести.
— Мам, — Степан обнял её. — Ты найдёшь своего человека. Настоящего. Который не будет тебя ломать.
— У меня уже есть настоящий мужчина, — улыбнулась Аня сквозь слёзы. — Ты.
Степан засмеялся:
— Не, мам, давай без этого. Я про тебя в дневнике читал — ты жизнь на паузу поставила. Время снять с паузы, не?
— Может, и так, — Аня посмотрела в окно, где разгорался рассвет. — Но уже не страшно. Понимаешь? Первый раз за годы — совсем не страшно.
Деньги от Михаила они потратили на путёвку на море. Первую за пятнадцать лет.
Там, стоя у воды, Аня поняла — она выжила. По-настоящему. Несмотря на пожары, насилие, предательства. Она не просто дышит — она живёт.
А Степан строил замок из песка и орал:
— Мам, смотри! Я как в детстве!
— Ты всё ещё в детстве, дурень! — крикнула в ответ Аня.
И засмеялась. Легко, свободно.
Впервые за много лет.