— И уйду! — выдохнул Илья с той театральной весомостью, которая присуща людям, искренне уверенным в собственной незаменимости. Он замер у дверного косяка, ожидая привычного сценария: испуганного вздоха, женских рук на плечах, мольбы остаться.
— Сделай милость, — голос Елены прозвучал пугающе ровно, без единой дребезжащей ноты истерики. — Хоть раз в жизни исполни обещанное. А то слова твои — как осенние листья: шумят много, а весу в них нет. Пустозвон.
Она не играла. Внутри у нее, там, где годами тлела надежда, теперь осталась лишь выжженная, холодная пустыня.
Эта история тянулась, словно густой, засахарившийся мед, — медленно, вязко и невыносимо сладко вначале.
— Ну когда же, Илюша? Когда ты перевезешь вещи? — спрашивала Елена в начале их романа, глядя на него влюбленными, доверчивыми глазами.
Но переезд, казалось, был для Ильи задачей сродни покорению Эвереста. Он появлялся в ее квартире набегами, оставлял зубную щетку, потом забытую рубашку, но сам оставался существом эфемерным, ускользающим.
Илья был, безусловно, хорош. В его облике сквозила та порода, что заставляет женщин оборачиваться: правильные черты лица, уверенный взгляд, хорошая должность, собственная квартира и немецкий автомобиль. Казалось, сама судьба выписала ему пропуск в счастливое будущее. Но стоило делу коснуться перемен, как Илья превращался в камень, обрастал мхом сомнений и пускал корни в привычное.
— Почему? — пыталась докопаться до истины Елена, перебирая его пальцы в своих ладонях. — Родители держат?
— Отпускают, — лениво отвечал он.
— Жалко их оставлять?
— Ничуть.
— Вещи собрать трудно?
— Да что там собирать...
— Может, тебя смущает, что я зарабатываю больше? Или что жить у меня придется?
— Лена, душа моя, ну какие предрассудки? Ты же знаешь, я выше этого.
Это напоминало сцену из булгаковского шедевра, где профессор Преображенский на все патетические призывы купить журналы в пользу детей Германии отвечал убийственно просто: «Не хочу».
Елена, женщина начитанная и тонко чувствующая, начинала подозревать, что за всеми отговорками Ильи кроется именно это монументальное, ленивое «не хочу». Хотя он, конечно, уверял в обратном:
— Глупости, родная. Я люблю тебя. Просто... не дави. Я не выношу спешки.
Спешки он не выносил, это верно. Он переехал к ней не через неделю, как обещал, и не через месяц, а когда за окнами уже отцвела сирень и налились тяжестью июльские яблоки. Три месяца осады.
Но Елена была терпелива. Она помнила тот апрельский день, когда они встретились. Воздух тогда дрожал от солнечного света, пахло талым снегом и мокрым асфальтом, а в летнем кафе, где они сидели с подругой, играла легкая музыка. Илья пришел с приятелем. Пары сложились мгновенно, как кусочки пазла. Подруга Света уже давно вышла замуж за того самого приятеля, качала в коляске первенца, а Елена все ждала.
— Ну, вы-то когда? — подмигивал приятель на общих встречах.
— Скоро, — уклончиво улыбался Илья, разглядывая бокал с вином.
— Как только, так сразу? — язвила Света, качая головой. — На свадьбу хоть позовете, или мы к тому времени уже на пенсию выйдем?
Елена лишь отводила взгляд, чувствуя, как краска стыда заливает шею.
Они жили вместе уже год. Быт был отлажен до мелочей: крахмальные простыни, ужины при свечах, тихие вечера. Близость была гармоничной, разговоры — долгими. Но главное слово так и не прозвучало.
Елена перебирала варианты, как четки. Женат? Паспорт чист, как слеза младенца. Прибалтийская флегматичность в крови? Нет, корни рязанские. Оставалось одно: он был соткан из страха перед необратимостью выбора. Переставить кресло для него было событием, а уж поменять судьбу...
В остальных сферах Илья был стремителен и успешен, но как только речь заходила об отношениях, он словно попадал в замедленную съемку. Вспоминался старый анекдот: «Давай поженимся! Давай... Только ты первая».
И вот однажды вечером, когда за окном барабанил нудный осенний дождь, Илья пришел домой сам не свой. Он мялся, краснел, потирал руки.
— Ты здоров, Илюша? — встревожилась Елена.
— Я это... кольцо купил.
Смысл слов дошел до нее не сразу, пробиваясь сквозь туман привычного ожидания.
— Кольцо?
— Ну да. Предложение делать буду.
Сердце Елены пропустило удар, а потом забилось гулко и радостно. Дождалась! Вымолила, высидела, выстрадала свое женское счастье.
— Ну... делай же!
Илья посмотрел на нее умоляющим взглядом побитого спаниеля.
— А можно... я завтра?
— Завтра?! — в голосе Елены зазвенело отчаяние. — Почему завтра, Илья?
— Мне нужно собраться с мыслями. Женитьба — шаг серьезный, — он изрек эту банальность с видом философа и поспешно ретировался в ванную.
А на следующий день, чтобы «думалось лучше», он собрал небольшую сумку и уехал к родителям. Елена осталась одна в пустой квартире, ошарашенная, раздавленная абсурдностью происходящего. В ее душе впервые шевельнулось сомнение: а здоров ли он душевно?
Вроде бы нет — на службе ценят, карьера идет в гору, в быту аккуратен, неприхотлив. Но эта патологическая нерешительность, эта вязкая, болотная тягучесть мыслей...
Он не звонил месяц. Видимо, мыслительный процесс в его красивой голове шел со скрипом, как ржавые шестеренки.
Когда он вернулся — свежий, спокойный, как ни в чем не бывало, — Елена встретила его холодно. Та воронка, в которую годами падали ее надежды, превратилась в черную дыру. О предложении он больше не заикался. А Елена перестала шутить на эту тему.
Прошел еще год. Тяжелый, душный год невысказанных обид.
— Знаешь, Илья, — сказала она однажды за ужином, разрезая котлету с хирургической точностью. — Я тут подумала... Не напрягайся ты больше с женитьбой.
— Это почему же? — искренне изумился он, застыв с вилкой в руке.
— Потому что слишком уж тяжко тебе это дается. Да и мне надоело ждать у моря погоды.
— Ты хочешь сказать, что разлюбила? — он встрепенулся, уязвленный в самое сердце.
— Если тебе так проще для твоего сложного внутреннего мира — да. Я больше не хочу за тебя замуж.
И это была кристальная правда. Любовь, измотанная ожиданием, тихо скончалась, уступив место глухой досаде и жалости к потерянному времени.
— Ах так? — Илья встал, картинно бросив салфетку. — Тогда я ухожу!
Он смотрел на нее, ожидая, что она бросится к нему, зарыдает, остановит. Ведь им было так удобно, так уютно вместе!
— Уходи, — равнодушно уронила она.
— И уйду!
— Да сделай милость. Хоть раз поступи как мужчина, а не как флюгер.
Он собирался медленно, с трагическим вздохом складывая рубашки, все еще надеясь услышать: «Перестань, Илюша, я пошутила, давай пить чай». Но тишина в квартире была плотной и окончательной.
Он ушел в ночь, к маме и папе, которые всегда держали двери открытыми для своего великовозрастного дитяти.
Минуло пять лет.
Илья, исчезнувший в ту ночь, не подавал о себе вестей. Елене это было и не нужно. Судьба, словно извиняясь за годы простоя, подарила ей встречу с настоящим человеком. Роман был стремительным, свадьба — веселой, а жизнь — полной. Недавно они отпраздновали трехлетие дочери, маленькой принцессы с мамиными глазами.
О незадачливом женихе Елена вспоминала редко, с легкой иронией, как о прочитанной скучной книге.
В то воскресенье муж с дочкой ушли в парк кормить уток, а Елена, наслаждаясь одиночеством, затеяла генеральную уборку. В квартире пахло лимоном и свежестью, солнечные зайчики плясали на паркете.
Звонок в дверь разорвал идиллию.
На пороге стоял Илья — постаревший, погрузневший, но все еще узнаваемый. В руке он сжимал одинокую, целлофанированную розу.
«Господи, только тебя не хватало», — тоскливо подумала Елена, опираясь на швабру.
— Ну что, — усмехнулась она, не приглашая его войти. — Неужто надумал предложение делать?
— Да! — просиял Илья. — Как ты догадалась?
— Интуиция, — хмыкнула она. — Пять лет прошло — срок серьезный. Видно, мысль наконец созрела. И что же послужило катализатором, радость моя?
— Перестань язвить, Лена, — он поморщился, словно от зубной боли. — Я вернулся. Я понял, что люблю тебя. Все эти годы я думал...
— Думал? — рассмеялась она. — Или это осложнение после гриппа? Ты головой не бился? Не поздно ли, Илья?
— Любви все возрасты покорны, — патетически провозгласил он, доставая из кармана ту самую, потертую бархатную коробочку. — Выходи за меня!
Елена смотрела на него и не верила своим глазам. Перед ней стоял памятник человеческой глупости и самовлюбленности.
— Не смогу, родной. Видишь ли, я уже вышла. И теперь глубоко и счастливо замужем.
— Как... вышла? — рука с коробочкой дрогнула и опустилась. — Куда вышла?
— Замуж, Илья. Замуж. Ты правда думал, что я буду сидеть у окна пять лет, как Пенелопа, и ткать саван своей молодости в ожидании тебя? Я бы умерла от старости в этом зале ожидания.
Илья молчал, его идеальный мир рушился. В его картине мира время должно было остановиться в тот момент, когда он закрыл за собой дверь.
В этот момент лифт звякнул, и на площадку вывалилось шумное, смеющееся счастье: румяный мужчина и девочка с воздушным шаром.
— Дядя, вы к нам в гости? — звонко спросила малышка, разглядывая незнакомца.
— Дядя ошибся адресом, солнышко, — мягко сказала Елена, глядя на Илью. — Дядя уже уходит. Правда?
Она увидела в его глазах смесь ужаса, презрения и детской обиды. «Предательница! — читалось в его взгляде. — Успела и ребенка родить, и жизнь устроить! Какая низость!»
Вечером, когда дом затих, муж, обнимая Елену, спросил:
— Это был твой Обломов? Наконец слез с дивана?
Они иногда называли Илью так — в честь героя Гончарова, который тоже любил, но боялся жизни.
— Представь себе. Оскорбился до глубины души, что я его не дождалась.
— Мда, — хмыкнул муж, целуя ее в плечо. — Уникальный экземпляр. Спи, родная. Завтра понедельник.
А Илья Иванович лежал в своей старой детской комнате, в родительском доме, и смотрел в потолок. Его душило праведное негодование. Коварство! Какое чудовищное женское коварство! Стоило мужчине отлучиться на минуту — ну, хорошо, на пять лет, какая разница в масштабах вечности? — как она уже выскочила замуж.
«Ничего, — думал он, успокаивая себя, и губы его кривились в обиженной усмешке. — В следующий раз я буду умнее. Спешка ни к чему хорошему не приводит. К выбору спутницы надо подходить еще тщательнее. Еще основательнее...»
И с этой мыслью, окончательно убедившись в своей правоте, Илья Иванович погрузился в сон праведника.