Юбилей

Дед открыл дверь сам, из глубины квартиры доносился грохот кастрюль и голос тёти Вики, которая явно уже давно суетилась на кухне. Он стоял в дверном проёме — сухой, жилистый, в той же застиранной клетчатой рубашке, которую носил последние лет пять, и смотрел на внука так, будто видел насквозь.

— Антоха, — сказал он просто и кивнул в глубину квартиры. — Заходи, чего на пороге стоишь.

Антон протянул ему бутылку коньяка, самую дешёвую, какую нашёл в магазине у дома, потому что денег до зарплаты оставалось на три дня макарон и хлеб. Дед взял бутылку, покрутил в руках, усмехнулся.

— Спасибо, внук. Ты хоть честный.

Антон не знал, что он имел в виду, но ему стало неловко. Он прошёл в прихожую, где уже громоздились пакеты с продуктами, коробки в блестящей упаковке, букеты цветов в целлофане. Пахло жареным луком, духами тёти Вики и чем-то приторно-сладким, наверное, тортом.

Из кухни донёсся её голос, звонкий и фальшивый, как треснувший колокольчик:

— Папа, ну не надо самому, дай я открою! Ты же знаешь, у тебя давление!

Дед не ответил, прошёл мимо Антона в комнату. Парень стоял, стягивал куртку, и думал, что зря приехал. Надо было соврать, что заболел, что работа, что вообще в запое. Они бы поверили. Для них он уже давно был тем самым — неудачником, который в тридцать три не женат, снимает однушку на окраине и работает грузчиком на складе. Семейный позор. Пустое место.

В комнате за столом уже сидел дядя Женя, младший сын деда, толстый, красный, в пиджаке, который трещал на плечах. Он что-то быстро набирал в телефоне, губы шевелились, лицо было напряжённое. Увидел Антона, кивнул, даже не улыбнулся.

— О, Антон. Здорово.

— Здорово.

Антон сел на край дивана, подальше от стола. Стол был накрыт так, будто ждали человек двадцать: салаты в хрустальных мисках, нарезки колбасы и сыра, селёдка под шубой, холодец, запечённая курица, графины с компотом. Всё это выглядело странно парадно для семейного ужина, и Антон сразу понял, что каждое блюдо — это чей-то взнос, чья-то демонстрация заботы.

Тётя Вика вышла из кухни, вытирая руки о фартук. Она была высокая, крашеная блондинка с острыми скулами и тонкими губами, которые она постоянно поджимала, когда смотрела на кого-то с неодобрением. Сейчас она смотрела на Антона именно так.

— А, Антоша приехал, — сказала она, и в её голосе было столько презрения, что он почувствовал, как напряглись плечи. — Один пришёл? Девушку так и не завёл?

— Один, — ответил он коротко.

— Ну да, конечно, — протянула она и улыбнулась той улыбкой, которой обычно улыбаются перед тем, как сказать что-то особенно ядовитое. — Тебе бы хоть костюм надеть, у папы юбилей всё-таки. Восемьдесят лет, понимаешь?

Антон молчал. Единственный костюм у него сдох три года назад на похоронах бабки, а покупать новый на зарплату грузчика было роскошью из разряда фантастики. Он посмотрел на свои джинсы, на свитер с затяжкой на рукаве и подумал, что ненавидит этот дом, этих людей, эту показную заботу, за которой прячется жадность и злоба.

Дверь хлопнула, и в прихожей раздался голос дяди Саши, старшего сына деда:

— Всем привет, мы приехали!

Он ввалился в комнату вместе с женой Ириной, оба в дорогих пуховиках, с огромным букетом роз и коробкой, перевязанной золотой лентой. Дядя Саша был широкоплечий, с залысинами и брюхом, которое натягивало рубашку. Он сразу прошёл к деду, обнял его, похлопал по спине.

— С юбилеем, отец! Восемьдесят, это серьёзно! Мы тебе подарок привезли, специально заказывали, тонометр немецкий, самый лучший, автоматический! Чтобы ты сам давление мерил, без проблем!

Дед кивнул, принял коробку, поставил её на подоконник рядом с цветами. Лицо у него было непроницаемое, но Антон заметил, как дёрнулся уголок губ. Насмешка, что ли.

Ирина поцеловала деда в щёку, оставив на его лице жирный след от помады, и тут же повернулась к тёте Вике:

— Вик, ты одна всё готовила? Ну надо же было позвонить, мы бы помогли!

— Да ладно, справилась, — ответила тётя Вика, но в голосе прозвучала обида. — Я же рядом живу, мне не сложно.

— Конечно, конечно, ты у нас самая заботливая, — подхватил дядя Саша и сел во главе стола, рядом с дедом. — Кстати, отец, я недавно с риелтором разговаривал, так, между прочим. Квартиры в центре сейчас очень хорошо идут. Вот твоя, например, легко за двадцать пять миллионов уйдёт. Может, даже за тридцать, если постараться.

Воцарилась тишина. Тётя Вика замерла с тарелкой в руках, дядя Женя поднял глаза от телефона. Антон почувствовал, как внутри всё сжалось. Вот оно, началось. Даже не дождались, пока сядут за стол.

Дед медленно повернулся к сыну:

— Саш, я ещё не помер.

— Да я не об этом, отец! — быстро заговорил тот, замахал руками. — Просто, ну, мало ли, на будущее. Надо же понимать, что к чему. Вдруг тебе деньги понадобятся, на лечение там, на что-нибудь. Мы же все переживаем.

— Переживаете, — повторил дед, и в его голосе не было ни грамма эмоций.

Антон смотрел на деда и понимал, что сейчас хочет встать и уйти. Просто выйти из этой квартиры, из этого липкого, тошнотворного притворства. Но ноги не слушались. Он сидел, вжавшись в диван, и думал, что дед сейчас видит их всех насквозь, как рентген.

Подъехала ещё одна родственница — тётя Люда, сестра деда, древняя, сморщенная, с тростью. Её привёз сын, угрюмый мужик лет пятидесяти, который сразу сел в угол и уставился в телефон. Тётя Люда шаркала ногами, причитала над дедом, тыкала его тростью в плечо:

— Петя, ты похудел! Совсем худой стал! Тебе бы к врачу сходить, провериться!

— Я в порядке, Люда.

— Да какой порядок, посмотри на себя! Слушай, я вот думала, может, тебе ко мне переехать? У меня двушка, места хватит, а эту квартиру можно сдавать или продать, на двоих разделим, честно.

Дядя Саша вскинулся:

— Люда, ты о чём вообще? Какое «разделить»? Это квартира отца, он сам решит, что с ней делать!

— Ну так я и говорю, пусть решит! — огрызнулась та. — Просто я предлагаю вариант, разумный вариант!

— Да твой вариант никому не нужен! — встряла тётя Вика. — Я вообще не понимаю, зачем эти разговоры сейчас? У папы юбилей, мы собрались, чтобы отметить, а вы тут про квартиры!

Она говорила это, но сама же минутой позже, разливая по бокалам шампанское, наклонилась к деду и тихо, но так, что Антон всё равно услышал, проговорила:

— Папа, ты главное не волнуйся ни о чём, если что, я рядом, я всегда помогу. И с документами, и с врачами. Ты же знаешь, я одна на тебя время трачу, каждый день звоню, продукты привожу.

Дед кивнул, но ничего не ответил. Он сидел прямо, положив руки на колени, и смотрел на них всех долгим, тяжёлым взглядом. Антон чувствовал, как нарастает напряжение, как воздух становится густым, вязким, будто перед грозой.

Сели за стол. Дядя Саша разлил коньяк, поднял бокал:

— Ну что, давайте за юбиляра! За отца! За здоровье, за долгие лета!

Чокнулись, выпили. Антон сделал глоток и поморщился — коньяк был паршивый, жёг горло. Он посмотрел на деда, который пригубил совсем чуть-чуть и поставил бокал обратно.

Начали есть. Разговоры шли натужно, с паузами, каждый тянул одеяло на себя. Тётя Вика рассказывала, как она каждый день ездит проведать отца, как варит ему супы, как следит, чтобы он таблетки пил. Дядя Саша перебивал, говорил, что он вот недавно деду новый телевизор купил, большой, с плоским экраном, чтобы старик кино смотрел. Тётя Люда причитала, что она вот всю жизнь с братом дружила, всегда помогала, и теперь он не должен её забывать.

Антон молчал. Он ел курицу, которая была пересушенной и безвкусной, и думал, что все они врут. Врут себе, врут друг другу, врут деду. Никто из них не приезжал к нему просто так, никто не звонил, чтобы спросить, как дела. Все ждали. Ждали, когда старик помрёт и освободит эту квартиру, три комнаты в самом центре, в доме сталинской постройки, с высокими потолками и паркетом.

Дядя Женя вдруг отложил вилку и посмотрел на брата:

— Саш, слушай, а ты точно с риелтором говорил?

— Ну говорил, а что?

— А то, что я тоже интересовался. Мне сказали, что квартиры в этом районе сейчас под тридцать пять идут, если ремонт сделать.

— Какой ремонт? — встрепенулась тётя Вика. — Тут и так всё нормально!

— Ну нормально — это ты считаешь, а покупатель может по-другому посмотреть, — возразил дядя Женя. — Я вот думаю, может, если что, скинемся на ремонт, а потом продадим подороже. Все в плюсе будем.

— Если что, если что, — передразнила его тётя Люда. — А папа что, уже не нужен? Вы его хоть спросите!

Все повернулись к деду. Он сидел, медленно жевал, не глядя ни на кого. Потом вытер рот салфеткой, откинулся на спинку стула.

— Спрашивайте, — сказал он ровно.

Повисла неловкая тишина. Тётя Вика нервно рассмеялась:

— Да папа, ну что ты, мы же просто так, обсуждаем. Никто ничего не решает!

— Обсуждаете, — повторил дед. — Понятно.

Он встал, прошёл к окну, посмотрел на улицу. Антон видел его спину, сутулую, но всё ещё крепкую, и думал, что старик не такой уж и слабый, как они все пытаются изобразить. Дед повернулся, оперся о подоконник.

— Хотите знать про квартиру? — спросил он.

— Да нет, пап, не надо, — замахала руками тётя Вика, но дядя Саша перебил её:

— Да давай, отец, если хочешь сказать — скажи. Мы же семья.

— Семья, — усмехнулся дед. — Ладно. Слушайте. Я продаю квартиру.

Все замерли. Дядя Женя выронил вилку, та звякнула о тарелку. Тётя Вика побледнела.

— Как... как продаёшь? — выдавила она.

— Обычно. Нашёл покупателя, через месяц сделка.

— Но... но почему? — Дядя Саша вскочил. — Отец, ты что, с ума сошёл? Куда ты денешься?

— Куплю квартиру в Крыму, — ответил дед спокойно. — Небольшую, у моря. Буду там жить.

— Так это же денег стоит! — взвилась тётя Люда. — Ты что, все деньги спустишь?

— Спущу, — кивнул дед. — На себя. На свою жизнь. Проблемы есть?

Антон сидел, не веря своим ушам. Он смотрел на лица родственников — перекошенные, красные, злые, и понимал, что сейчас начнётся.

И началось.

— Ты не можешь так! — закричала тётя Вика. — Это наследство! Мы твои дети!

— Я тебе всю жизнь посвятила! — вторила ей тётя Люда, стуча тростью по полу.

— Отец, ты хоть понимаешь, что творишь? — Дядя Саша навис над столом. — Я уже кредит взял! Под будущую продажу! Пятьсот тысяч! Как я теперь отдавать буду?

— Я тоже занял, — пробормотал дядя Женя, сжимая телефон. — Два миллиона. Думал, быстро рассчитаюсь, когда квартиру продадим.

Воцарился хаос. Все кричали одновременно, перебивая друг друга, тыкая пальцами в деда, в друг друга. Тарелки дрожали на столе от ударов кулаков. Тётя Вика плакала, размазывая тушь по щекам. Дядя Саша орал, что отец обязан им, что они его дети, что у них права.

Антон сидел, оглушённый этим воем, и думал, что вот они, настоящие лица. Без масок, без притворства. Голодные, злые, жадные, они не люди, они звери, рвущие добычу.

Дед стоял у окна и молчал. Ждал, пока они выдохнутся. А когда крик немного стих, он поднял руку.

— Я ещё не закончил, — сказал он.

— Что ещё? — прохрипел дядя Саша.

— Я женюсь.

Тишина. Полная, мёртвая.

— Женишься? — переспросила тётя Вика севшим голосом. — На ком?

— На Наташе. Она медсестра, познакомились в поликлинике. Хорошая женщина, мы с ней в Крым вместе поедем. Жить будем.

— Она... она тебя разводит! — завопила тётя Люда. — Охмурила старика!

— Возможно, — согласился дед. — Но мне с ней хорошо. Она не орёт на меня, не считает мои деньги, не ждёт, когда я сдохну. Мне этого достаточно.

Он прошёл к двери, обернулся.

— Ужинайте, всё оплачено. Антон, пойдём, провожу.

Антон вскочил, дед взял его за локоть и повёл в прихожую. Родственники сидели за столом, как статуи, с открытыми ртами.

У двери дед полез в карман, достал конверт, сунул Антону в руку.

— Тебе на жизнь. Немного, но хватит на пару месяцев, если экономить.

— Дед, я не...

— Бери. Ты один сюда пришёл не за деньгами. Один с говноконьяком за сорок рублей, зато честно. — Он усмехнулся. — Я всё вижу, внук. Всегда видел.

Антон стоял, сжимая конверт, и чувствовал, как к горлу подступает комок.

— А они... они же не отстанут.

— Отстанут, — спокойно ответил дед. — Когда поймут, что брать нечего. Завещание я уже написал. Всё, что останется, отойдёт детскому дому, так что пусть даже не надеются.

Он открыл дверь, кивнул.

— Иди, Антон. Живи свою жизнь и не будь, как они.

Антон вышел на лестницу. Дверь за ним закрылась тихо, без хлопка. Он стоял, прислонившись к стене, и слышал, как за дверью снова начался крик, истеричный, звериный. Как кто-то бил кулаком по столу. Как плакала тётя Вика.

Он спустился вниз, вышел на улицу. Был вечер, моросил дождь, фонари отражались в лужах. Антон открыл конверт, заглянул внутрь, там лежали купюры, намного больше, чем он видел за последний год.

Он сунул конверт во внутренний карман куртки, застегнул молнию и пошёл к метро. Шёл медленно, не оглядываясь и впервые за долгое время чувствовал, что дышать стало легче.

Дед был прав. Он всегда был прав. И Антон знал, что больше никогда не увидит этих людей за одним столом. Потому что больше не было повода. Они делили шкуру неубитого медведя, а медведь взял и ушёл сам, оставив их с пустыми руками и кредитами, которые придется отдавать из своих карманов.

А где-то в Крыму старик будет пить вино на террасе, смотреть на море и держать за руку женщину, которая, может, тоже его использует и ждёт смерти, но хотя бы делает вид, что ей не всё равно.