Однажды в поезде...я услышала историю любви партийного работника.

Продолжение, часть 2

. Он был серьезен, умен. И однажды наши взгляды встретились в обед в столовой пансионата: мой — нахально-насмешливый, и его — серьезно-осуждающий. Наверное, тогда между нами и пробежала, как говорят, «искорка».

В один из пансионных вечеров, был вечер отдыха, были танцы, игры — было шумно. Он сидел в стороне, читал какую-то книгу, но я заметила, что он уже давно не переворачивает страницу. Музыка играла медленную, томную мелодию. И вот я, отбросив всю свою обычную курортную дерзость, подошла к его столику и сказала просто, почти по-девичьи:

—Танцевать не хотите?

Он посмотрел на меня поверх очков, отложил книгу и, не говоря ни слова, взял меня за руку. Его ладонь была сухой и теплой. Мы закружились под музыку, и он оказался удивительно пластичным и мягким партнером. Мы не разговаривали. Говорили только наши руки, мое платье, легкое дуновение ветра с моря, залетевшее в открытые окна актового зала.

— Его звали Владимир, — тихо продолжила Мария Федоровна. — Он был инженером-конструктором из Ленинграда. И он был не похож на других. Он не искал мимолетной связи. Он искал… разговора. Мы гуляли по набережной до рассвета. Он читал мне стихи, которые я не слышала со времен института. Мы спорили о литературе, о кино, о жизни. Он видел во мне не веселую беззаботную курортницу, а умную, интересную женщину. А я… я позволяла себе быть той, кем могла бы стать, если бы не моя должность, не моя жизнь, не мои обязанности.

Мы провели вместе все три недели. Каждый день был похож на маленькую, отдельную жизнь, полную открытий и тихого, глубокого чувства, которое росло с невероятной скоростью.

— В последний вечер, — голос Марии Федоровны дрогнул, — мы сидели на том самом пирсе, где познакомились по-настоящему. Было тихо, только море шумело где-то внизу. Он взял мою руку и сказал: «Маша, поезжай со мной. в Ленинград. Брось ты свой райком. Начнем все с чистого листа».

И я… я почти согласилась. Почти. В ту секунду вся моя жизнь — партсобрания, пленумы, строгие костюмы, отчеты — показалась такой маленькой и ненужной по сравнению с этим пирсом, его рукой в моей и будущим, которое он предлагал.

— Но? — не удержалась я.

— Но я не могла, — она покачала головой, и в ее тусклых глазах блеснула слеза. — Утром он уезжал. Я провожала его на вокзал. Он стоял в дверях вагона, смотрел на меня, ждал. А я… я отошла в тень, за колонну. Поезд тронулся. Я видела, как он еще долго смотрел на перрон, надеясь меня увидеть. А я так и не вышла. Потому что знала: если выйду, не выдержу, побегу за этим поездом. А за ним — развал всей моей жизни. Должности, карьеры, репутации. Я была трусихой, Галина. Трусихой.

Она смахнула слезу. .

— И что же вы? Больше не виделись? — спросила я, пораженная.

— Нет. Никогда. Я вернулась в свой райком, в свои костюмы, в свои протоколы. Я прожила правильную, нужную партии и государству жизнь. А он… он написал мне одно письмо. На райком. Очень короткое. Там была только одна строчка из того стихотворения, что он читал мне на пирсе: «Во всем мне хочется дойти до самой сути…» И все.

Мария Федоровна замолчала, снова превратившись в ту самую невзрачную пожилую женщину.

— И знаете, — уже совсем тихо добавила она, — вся моя жизнь, со всеми ее заслугами и почетными грамотами, прошла мимо меня. А настоящая жизнь, моя жизнь, та, что была предназначена мне, уехала тогда в том поезде. И с тех пор я живу с этой пустотой внутри. Вот и вся моя романтика.

Она отвернулась к окну. А я смотрела на нее и понимала, что самая пронзительная любовь — это не та, что длилась годами, а та, что уместилась в три недели, но оставила след на всю оставшуюся жизнь. След, который не стереть ни годами, ни должностью, ни самой безупречной биографией.