Галина Петровна стояла на крыльце, скрестив на груди руки, загрубевшие от земли, воды и бесконечной работы. Её взгляд, острый и цепкий, как у ястреба, впился в приближающуюся к дому машину. Старенькая «Тойота» сына, Пашки, переваливалась через ухабы деревенской дороги, поднимая клубы сухой июльской пыли, которая тут же оседала на листьях сирени и лопухах у забора. Казалось, даже пыль в их деревне была тяжелой, основательной.
— Едут, — буркнула Галина, скорее для себя, чем для любопытной соседки, бабы Нюры, уже свесившейся через забор. — Явились, не запылились. Три года носа не казал, а тут на тебе — «Мама, встречай, невесту везу». Будто я ему тут каравай на рушнике приготовила.
Баба Нюра, чьи глаза были главным информационным агентством деревни, закивала с пониманием, но тут же сменила тактику на сочувственную.
— Ой, Галя, да ты радоваться должна! Пашке твоему уже тридцать два, все сверстники давно с детьми, а твой всё бобылём. Может, девка-то хорошая? Городская, не беда. Нынче все из городов.
— Хорошая, — фыркнула Галина, с силой сплюнув в сторону. — Городская. Сказал, дизайнер какой-то. Знаем мы этих дизайнеров. Пальцы веером, сопли пузырями. Ни корову подоить, ни грядку прополоть. Ни украсть, ни покараулить.
Машина, наконец, преодолела последний ухаб и замерла у ворот. Галина Петровна невольно подалась вперед. Первым вышел Павел. Сын. Сердце кольнуло — похудел, осунулся, под глазами тени, будто не спал неделю. И взгляд какой-то затравленный, бегающий. Не так смотрит хозяин жизни, который везет любимую женщину знакомить с матерью. Галина нахмурилась еще сильнее: материнское чутье вопило, что дело нечисто. Но рассмотреть сына толком она не успела — открылась пассажирская дверь.
Из машины, словно в замедленной съемке, показалась ножка. Тонкая щиколотка, изящный изгиб стопы и всё это — в узкой бежевой туфельке на немыслимой шпильке. Галина Петровна аж крякнула от возмущения. В их деревне, где после малейшего дождя дорога превращалась в вязкую кашу, на таких ходулях можно было только шею сломать, провалившись в первую же колдобину.
Следом за ножкой появилась и сама «невеста». Фигурка тонкая, как тростинка, обтянутая светлым, очевидно, дорогим брючным костюмом. Волосы уложены в сложную прическу, волосок к волоску, на носу — огромные солнечные очки, закрывающие пол-лица. Она вышла из машины и застыла, оглядываясь с таким видом, будто попала на другую планету.
— Мама! — Павел сделал несколько шагов к крыльцу, пытаясь выдавить улыбку. — Знакомься, это Марина.
Девушка сняла очки, явив миру большие серые глаза, в которых плескался неподдельный испуг. Она оглядела добротный, но старый дом, покосившийся забор, кур, с деловитым видом разгуливающих прямо по двору, и осторожно, будто ступая по минному полю, сделала шаг. Каблук тут же впился в мягкую землю.
— Здравствуйте, Галина Петровна, — голос у неё был тихий, интеллигентный. Она протянула руку с длинными пальцами и ярко-красными ногтями. — Очень приятно.
Галина Петровна демонстративно проигнорировала протянутую руку, вытерев свою о передник.
— Ну, коли не шутишь, проходи, — сухо ответила она. — Только туфли свои сними на веранде, у меня полы мытые. И это... чемоданы сами тащите. Чай, не барыня. Отец на сенокосе, я одна.
Павел поспешно подхватил два небольших чемодана, а Марина, покачиваясь, добралась до крыльца и с облегчением сняла свои модельные туфли.
Ужин прошел в атмосфере, густой, как кисель. Галина Петровна поставила на стол чугунок с вареной картошкой, миску с квашеной капустой и огромное блюдо с нарезанным салом. Марина деликатно ковыряла вилкой картошку, стараясь не смотреть на дрожащие пласты жира.
«Фифа, — думала Галина, с ненавистью наблюдая за её алым маникюром. — Такими когтями только деньги загребать. Как она ими картошку чистить будет? Никак. А значит, всё опять на мне».
После ужина, когда молодые ушли в свою комнату, Галина, не таясь, припала ухом к двери.
— Паш, тут так тихо... И темно, — шептала Марина. — И пахнет... странно. Коровой?
— Потерпи, Мариш. Немного потерпи, пожалуйста. Мама у меня строгая, но она отходчивая. Просто ей нужно привыкнуть. Пересидим лето, а там видно будет.
— Я боюсь её, Паша. Она смотрит на меня так, будто я у неё последнее ведро воды украла.
«Пересидим, значит», — скрипнула зубами Галина, отходя от двери. — «Это мы еще посмотрим, кто кого пересидит. Я из тебя, краля городская, всю дурь выбью. Либо сбежишь через неделю, сверкая пятками, либо человеком станешь».
На следующее утро, ровно в пять, когда небо только начало светлеть, Галина Петровна с грохотом распахнула дверь в спальню молодых.
— Подъем! Солнце уже высоко, а у нас дела не ждут! Пашка, иди отцу в сарае помоги, там крыша после вчерашнего ветра поехала. А ты, красавица, вставай. Хозяйство ждать не будет.
Марина вышла на кухню через десять минут, заспанная, кутаясь в тонкий шелковый халатик.
— Что мне делать, Галина Петровна?
— Для начала переоденься. В этом только перед зеркалом красоваться. Вон там, на лавке, мои старые штаны и футболка. Не побрезгуй. И иди за мной.
Первым испытанием стала Зорька. Огромная, черно-пестрая корова, занимавшая половину хлева, меланхолично жевала сено, смерив Марину влажным карим глазом. В хлеву густо пахло навозом и парным молоком.
— Доить умеешь? — без предисловий спросила Галина.
— Нет... Я никогда... Я боюсь. Она такая большая.
— Не съест, — отрезала свекровь. — Учись. В городе молоко в пакетах растет, а у нас — вот отсюда. Садись.
Марина с ужасом смотрела на животное. Она робко присела на низкую скамеечку, которую ей подсунула Галина, и несмело протянула руки к вымени. Зорька, почувствовав запах дорогих духов и неуверенность чужого человека, недовольно переступила с ноги на ногу и мотнула хвостом. Грязный, мокрый кончик хвоста с силой хлестнул Марину прямо по лицу.
Девушка взвизгнула и отскочила, опрокинув пустое ведро.
— Тьфу ты! — в сердцах сплюнула Галина. — Неженка! Бестолочь! Иди отсюда, пока мне корову не напугала, молоко пропадет. Грядки полоть умеешь? Или морковку от лебеды не отличишь?
Весь следующий день Марина провела в огороде, согнувшись в три погибели. Солнце палило нещадно. Галина специально выделила ей самую заросшую сорняками делянку. Павел несколько раз порывался помочь невесте, но мать пресекала его попытки на корню.
— Не лезь! Пусть привыкает к земле. Ты жену в дом привез или комнатную собачку?
К вечеру Марина едва передвигала ноги. Идеальный маникюр был безнадежно испорчен, ногти обломаны, на нежных ладонях вздулись кровавые мозоли. Лицо и плечи пылали от солнечного ожога. Она молча приняла ужин, почти не прикоснувшись к еде, и ушла в душ. Галина слышала, как за дверью тонко и глухо она плачет.
«Ничего, поревет и уедет», — как мантру повторяла про себя Галина. — «Не пара она Пашке. Не выдержит. Ему баба нужна крепкая, работящая, а эта — сломается от первого ветра».
Так прошла неделя. Галина Петровна изощрялась как могла. Заставляла Марину чистить курятник, выгребая зловонный помет. Заставляла таскать тяжелые ведра с водой из колодца, хотя в дом был проведен насос, но «он электричество жрет, а мы не Рокфеллеры». Отправляла в погреб перебирать гнилую картошку.
Марина молчала. Она исхудала, под глазами залегли темные тени, но она не жаловалась и не спорила. Стиснув зубы, она делала всё, что ей велели. Только по вечерам, когда смеркалось, уходила далеко за огород, к реке, и с кем-то долго шепталась по телефону.
— Любовнику своему городскому названивает, жалуется, — докладывала Галина сыну, когда тот возвращался с поля. — Паш, ты глаза-то разуй. Она ж тебя не любит. Терпит зачем-то, виду не подает, а сама только и ждет, как сбежать.
Павел только отмахивался, пряча глаза:
— Мам, не начинай. У неё работа... удаленная. Проект важный.
Развязка наступила через две недели, в душный, предгрозовой июльский день. Галина Петровна с утра чувствовала себя неважно: голова гудела, в глазах летали черные мушки. Давление шалило. Но она, по своей многолетней привычке игнорировать хвори, махнула на себя рукой — нужно было перерабатывать ведра вишни, пока не испортилась. Сахар уже кипел в огромном тазу на летней кухне.
— Марина! — крикнула она так, что сорвала голос. — Где тебя черти носят? Банки неси, живо! Сироп переварится!
Марина вбежала на летнюю кухню, неся в руках целую стопку вымытых трехлитровых банок. Она явно спешила, её нога зацепилась за высокий порог, и девушка, потеряв равновесие, рухнула на пол. Стекло со звоном и грохотом разлетелось по всему помещению.
Это стало последней каплей. Накопившееся раздражение, физическая немощь и глухая обида на сына прорвались наружу.
— Да что ж ты за наказание такое! — взвилась Галина, лицо её пошло багровыми пятнами. — Руки-крюки! Криворукая! Ничего тебе доверить нельзя! Зачем ты вообще сюда приехала? Жизнь сыну моему ломать? Убирайся! Слышишь? Вон из моего дома! Чтобы духу твоего здесь не было!
Она кричала, задыхаясь, размахивая руками. Вены на шее вздулись, как жгуты. И вдруг голос её оборвался на высокой ноте. Галина Петровна схватилась за сердце, судорожно хватая ртом воздух, глаза её закатились. Она грузно осела на пол, прямо в россыпь стеклянных осколков.
— Мама! — Павел, вбежавший на шум, застыл в дверях, его лицо побелело от ужаса. Он стоял, как вкопанный, не в силах сдвинуться с места.
— Скорую... — прохрипела Галина и провалилась в вязкую, гудящую темноту.
Очнулась Галина Петровна не сразу. Сознание возвращалось медленно, клочками. Сначала пришел звук — мерный, назойливый писк какого-то прибора. Потом запах — резкий, лекарственный, и почему-то... лаванда? Галина ненавидела лаванду.
Она с усилием разлепила веки. Белый потолок. Она лежала в своей комнате, в своей кровати, но вокруг что-то неуловимо изменилось. Было чисто, как никогда. На тумбочке стоял стакан с водой и аккуратно разложенные таблетки.
У кровати, в её старом скрипучем кресле, сидела Марина. В простых очках для зрения, с ноутбуком на коленях, она что-то быстро и сосредоточенно печатала. Никакого шелкового халатика — на ней была простая хлопковая футболка и те самые старые штаны Галины.
— Очнулись? — Марина тут же отложила ноутбук. Голос её был спокойным, деловым, без тени прежнего страха. — Лежите, вам нельзя вставать. Врач из райцентра приезжал. Гипертонический криз, предынсультное состояние. Он сказал, еще бы полчаса, и всё.
— Где Пашка? — слабо спросила Галина. Отец?
— Павел в городе. Поехал за лекарствами, которые я заказала по интернету. В вашей сельской аптеке только аспирин и пластырь. Отец у соседей, помогает им с крышей, я попросила его не мешать.
— Хозяйство... Корова... Куры... — Галина попыталась приподняться, но тело не слушалось.
— Лежите, я сказала! — в голосе Марины впервые прозвенела сталь. Настоящая, командирская сталь. Галина Петровна от неожиданности подчинилась. — С хозяйством все в порядке. Абсолютно всё под контролем.
Галина не поверила. Она была в беспамятстве почти три дня. Кто доил? Кто кормил всю ораву? Пашка в этом ничего не смыслит, отец давно спиной мается, ему тяжелое поднимать нельзя.
Вечером, когда ей стало немного легче, Галина попросила:
— Помоги до окна дойти.
Марина, без лишних слов, ловко подставила плечо. Галина с удивлением отметила, какой сильной оказалась эта «тростинка». Она подвела её к окну, выходящему во двор.
То, что Галина увидела, заставило её застыть. Двор был идеально выметен. Покосившийся забор, который Пашка обещал починить три года, был выправлен и держался на новых столбиках. А на крыше сарая, той самой, что «поехала от ветра», трудился соседский мужик, дядя Вася, известный на всю деревню пьяница и лодырь. И он был трезв!
— Это... это что такое? — прошептала Галина, не веря своим глазам.
— Это аутсорсинг и бартер, Галина Петровна, — спокойно пояснила Марина, усаживая её обратно в кресло. — Я сходила в магазин к тёте Любе. У дяди Васи там в долговой тетради записана сумма, равная трем неделям его запоя. Я погасила его долг. С условием, что он в течение двух недель выполнит у нас все плотницкие работы. Ему это выгоднее, чем искать деньги на выпивку, а нам — дешевле, чем нанимать бригаду из города.
— А корова? Зорька?
— Зорьку доит баба Нюра. Я предложила ей 20% от надоя и весь навоз для удобрения её огорода. Она была счастлива. Я посчитала: нам столько молока не выпить, а продавать его на трассе у вас уже нет здоровья. Поэтому я нашла в соседнем селе фермера, который держит сыроварню. Он согласился забирать оптом все излишки. Цена чуть ниже рыночной, зато стабильно, без ваших усилий, и деньги сразу.
Галина Петровна молчала. Её мир, который она десятилетиями тащила на своем горбу, надрываясь и не зная отдыха, вдруг оказался сложной, но вполне логичной бизнес-моделью. Системой, где не обязательно было умирать на грядке, чтобы выжить. Где можно было не работать самой, а организовывать работу других.
— А деньги? — с последней надеждой на подвох спросила она. — Ты небось Пашкины последние деньги на это всё потратила?
Марина горько усмехнулась. Она села напротив, сняла очки и устало потерла переносицу.
— Нам надо серьезно поговорить, Галина Петровна. О Паше. И о деньгах.
— Вы думали, мы приехали к вам в отпуск? Или что я, как пиявка, присосалась к вашему сыну? — Марина смотрела прямо, не отводя взгляда. — Галина Петровна, Паша не привез меня к вам. Он сбежал к вам. Вместе со мной.
— От кого? От полиции? — сердце Галины оборвалось и ухнуло вниз.
— Хуже. От долгов. И от самого себя.
Марина открыла ноутбук и развернула его к свекрови. На экране были таблицы, графики, колонки цифр с пугающим количеством нулей.
— Ваш сын — добрый и хороший человек, Галина Петровна. Но бизнесмен из него... никакой. Он решил, что он гений инвестиций. Набрал кредитов в банках. Потом, когда банки перестали давать, взял в долг у очень серьезных людей под огромные проценты. Он заложил свою машину. Он прогорел дотла еще полгода назад.
Галина слушала, и волосы на её голове шевелились. Суммы, которые мелькали на экране, были астрономическими, немыслимыми. За такие деньги можно было купить всю их деревню вместе с жителями.
— Когда мы познакомились, он уже стоял на краю пропасти. Он хотел... — Марина запнулась, подбирая слова. — В общем, он был в полном отчаянии. Я работаю аудитором. Кризис-менеджером, если хотите. Моя работа — разгребать вот такие завалы. Не в курятниках, конечно, а в финансовых документах.
— Так вы... прячетесь здесь?
— Мы не прячемся. Мы на «финансовой передержке». Я продала свою однокомнатную квартиру в центре Москвы, чтобы закрыть его самые страшные долги, перед бандитами. Остались банки. Мы сдали его квартиру в аренду, чтобы гасить ежемесячные платежи. Денег на жизнь в городе у нас не осталось совсем. Ему нужно было время и место, чтобы прийти в себя, перестать бояться каждого звонка. И мне нужно было тихое место, где я могу работать удаленно, чтобы нас кормить и закрывать остатки его кредитов. Поэтому мы здесь. Ваши оскорбления и ваш «курс молодого бойца» были для меня просто фоновым шумом по сравнению с тем, что мы пережили.
Галина Петровна смотрела на эту «белоручку» и не узнавала её. Перед ней сидела не изнеженная кукла, а боец. Железная леди в очках. Она пожертвовала всем — своим домом, комфортом, карьерой — ради её непутевого, слабохарактерного сына. Ради Пашки, который сейчас где-то на трассе вез лекарства для матери, купленные на деньги женщины, которую эта мать пыталась уничтожить.
— А маникюр... — вдруг невпопад прошептала Галина.
— Маникюр — это была моя броня, — грустно улыбнулась Марина, глядя на свои коротко остриженные, рабочие ногти без следа лака. — Профессиональная привычка. Я боялась показаться слабой перед клиентами, перед должниками Павла. Боялась, что если я сниму эту «городскую маску», то сломаюсь, как он. Но здесь... здесь пришлось снять. Спасибо вам за это. Вы научили меня, что настоящая сила не в красных ногтях.
В этот момент в комнату вошел Павел с большим пакетом лекарств. Он увидел мать и жену, сидящих рядом, и замер на пороге, ожидая продолжения скандала.
— Мама, ты как? Мариш, ты ей... сказала?
Галина Петровна посмотрела на сына долгим, тяжелым взглядом, в котором смешались любовь, жалость и разочарование. Потом перевела взгляд на Марину — в нем были стыд и запоздалое уважение.
— Сказала, — твердо кивнула мать. — Иди, сынок, ставь чайник. И достань ту наливку, вишневую. Похоже, нам троим надо очень серьезно поговорить.
Через месяц Галину Петровну было не узнать. Она полностью оправилась, но к тяжелой работе больше не прикасалась. Да в этом и не было нужды.
Утро в доме теперь начиналось не с крика «Подъем!», а с тихого стука клавиш на веранде — Марина, заключив несколько новых удаленных контрактов, управляла семейным бюджетом. Павел под её чутким руководством и под строгим надзором матери начал строить большие теплицы. Марина просчитала, что ранняя клубника, выращенная по новой технологии, принесет доход, который позволит закрыть последний кредит на полгода раньше срока.
Галина Петровна вышла на крыльцо, где в тени старой яблони стоял стол. Марина, сосредоточенная и строгая, сидела за ноутбуком.
— Марин, — негромко позвала свекровь.
— Да, Галина Петровна? — девушка подняла голову. В её взгляде больше не было страха, только спокойная усталость.
— Ты это... Брось ты свой компьютер-то на минуту. Там баба Нюра молока принесла парного. Иди попей. А то тощая, как вобла. Тебе еще... нам внуков рожать.
Марина смотрела на свекровь секунду, а потом её губы дрогнули в улыбке — первой искренней, теплой улыбке за все это время.
— Сейчас, мама. Только отчет отправлю клиенту.
Галина Петровна кивнула и пошла в свой огород, который теперь был ухожен наемной работницей из соседней деревни. Она поправила на голове платок, прищурилась на яркое августовское солнце.
«Белоручка», — подумала она, но теперь в этом слове не было ни капли презрения. Только горькое уважение и запоздалая нежность. — «Руки-то может и белые были, да хватка железная. Покрепче моей будет. Вытянет она нас. Всех вытянет».
