Когда Елисей спросил про коробку на верхней полке, я не сразу поняла, о чём идёт речь. Разбирала старые игрушки, складывала их в картон — готовила всё к поездке на дачу. Полка была слишком высоко, я туда годами не заглядывала.
— Какая коробка? — переспросила я, вытирая пыльные руки о фартук.
— Красивая такая. Синяя, — сын встал на табуретку и потянулся. — Мам, помоги, достать.
Я отодвинула зимние свитера в вакуумных пакетах и нащупала что-то мягкое, бархатное. Небольшая шкатулка, ювелирная, цвета тёмного сапфира. Я такую никогда не покупала. У меня украшений то — серьги-гвоздики да обручальное кольцо, которое Толик надел пятнадцать лет назад.
— Это не моё, — сказала я вслух, больше себе, чем Елисею.
— А чьё?
Хороший вопрос.
***
Анатолий работал бухгалтером в строительной фирме. Приходил поздно, уставший, ужинал молча перед телевизором. Я работала в школьной библиотеке, вечерами проверяла Лизины уроки, готовила обеды на завтра.
Мы жили как два механизма в одних часах — рядом, синхронно, но не соприкасаясь. Я думала, что так и должно быть после стольких лет. Что страсть выветривается, остаётся привычка. Тепло. Быт.
И вот сейчас неизвестная шкатулка лежала в моих руках, и от неё исходил холод.
Елисей ушёл в свою комнату, а я села на кровать и открыла крышку. Внутри — серьги с синими камнями, изящные, дорогие на вид. Тонкая золотая цепочка с кулоном-сердечком. На обороте выгравировано: «Т.Л. — Н.В. Навсегда».
Под украшениями лежал сложенный листок.
«Потерпи ещё немного. Скоро мы будем вместе НАВСЕГДА! Как только пройдёт школьный выпускной у сына, а дочь сдаст экзамены. Я обязательно всё расскажу. ОБЕЩАЮ.»
Выпускной у сына был через три недели.
Я перечитала дважды. Потом ещё раз. Буквы расплывались, но смысл оставался прежним. Мой муж планировал уйти. Аккуратно, по графику, чтобы не помешать ребёнку сдать экзамены. Я словно была пунктом в его списке дел: «Развестись с женой — после 25 мая».
Руки задрожали. Я сжала цепочку так, что кулон впился в ладонь.
***
Вечером Толик пришёл как обычно — в половине десятого, с пакетом из супермаркета.
— Купил творог, Лизе на завтрак, — сказал он, снимая ботинки. — Ты уже поужинала?
Я стояла в коридоре с его шкатулкой в руках.
— Объясни, — сказала я тихо.
Он поднял глаза, увидел коробку — и лицо его изменилось. Сначала недоумение, потом узнавание, потом страх.
— Послушай…
— Объясни мне, кто такая Н.В. и зачем ты прячешь для неё подарки в моём шкафу.
Он замер с пакетом в руках. Открыл рот, закрыл. Потом тихо произнёс:
— Я хотел сказать. Сам... Позже…
— После выпускного?
Он вздрогнул.
— Ты читала…
— Я читала.
Толик опустил пакет на пол. Прошёл в комнату, сел на диван, обхватил голову руками.
— Это случилось само, — начал он глухо. — Она работает в соседнем офисе. Мы стали общаться, выпивать кофе. Она понимала меня. Ты всегда занята детьми, школой, домом… Мне не хватало…
— Внимания? — я засмеялась, хотя смех вышел странный, надломленный. — Ты серьёзно сейчас говоришь, что в твоей измене я виновата?
— Я не обвиняю тебя!
— Ты прячешь украшения для любовницы в нашем доме. В шкафу, где лежат мои вещи. Ты планируешь уйти, но ждёшь удобного момента, чтобы не испортить статистику сына. А я что? Декорация? Мебель, которую переставят позже?
Он молчал. Потому что возразить было нечем.
— Уходи, — сказала я. — Сейчас. Собери вещи и уходи.
— Дорогая, давай поговорим…
— Нам не о чем разговаривать.
Он попытался подойти, но я шагнула назад.
— Не смей. Просто уйди.
***
Он ушёл той же ночью. Собрал сумку, пытался что-то сказать Елисею, но сын спал. Толик написал ему записку, положил на стол. Я стояла у окна и смотрела, как он садится в машину. Не плакала. Внутри была пустота — я ничего не чувствовала, как-будто, кто-то взял и вытащил душу.
На следующий день я пришла на работу. Раскладывала книги по полкам, руки двигались сами по себе, а голова была где-то далеко. Коллега, Валентина Степановна, пожилая библиотекарь с добрыми глазами, подошла с чашкой чая.
— Пей. Ты какая-то бледная сегодня.
Я взяла чашку, но не пила.
— У тебя что-то случилось, — сказала она негромко. — Можешь не рассказывать, если не хочешь. Но знай — я рядом и всегда готова буду выслушать.
И я рассказала. Не знаю почему. Может, потому что молчать больше не было сил. Валентина Степановна слушала, не перебивая, кивала изредка.
— У меня тоже было такое, — сказала она, когда я закончила. — Только нашла я не шкатулку, а письма. В кармане его пиджака, когда стирала. Он просил прощения, клялся, что это ничего не значит. Я простила. Мы прожили ещё десять лет. Но знаешь, что я поняла? Простить можно. Забыть нельзя. Это как трещина в стекле — вроде целое, а свет проходит по-другому.
— И что ты сделала?
— Ушла. Поздно, но ушла. Потому что поняла — жить с трещиной больнее, чем начать заново.
***
Елисей спросил, где папа, только через два дня. Я сказала правду: папа живёт отдельно, но он тебя любит. Сын кивнул, ушёл в комнату. Вечером я нашла его в слезах, уткнувшимся в подушку.
— Это из-за меня? — спросил он тихо.
— Нет, солнышко. Это из-за взрослых глупостей. Ты тут вообще ни при чём.
— А ты его простишь?
Я погладила его по голове.
— Не знаю. Честно не знаю.
Но в глубине я уже знала ответ.
***
Прошло три месяца. Толик звонил, просил встретиться, говорил, что всё кончил с той женщиной. Может быть, это была правда. Но я поняла: даже если он вернётся, мы уже никогда не будем прежними. Шкатулка, которую он спрятал, открыла не просто секрет. Она открыла то, что я не хотела видеть годами — мы давно живём в разных мирах. Просто делили одну квартиру.
Я подала на развод. Спокойно, без истерик. Мы поделили имущество, договорились об алиментах. Елисей теперь видится с отцом по выходным. Я устроилась на вторую ставку, чтобы свести концы с концами. Трудно. Но не больнее, чем жить с человеком, который уже выбрал другую жизнь, просто не успел оформить документы.
Синюю шкатулку я выбросила в мусорный бак у подъезда. Не разбила, не сожгла — просто выбросила. Как ненужную вещь.
***
Недавно Валентина Степановна принесла мне книгу.
— Прочти, — сказала она. — Там есть одна мысль, которая мне помогла многое понять.
Я открыла на закладке. Там было:
«Предательство начинается не с поступка. Оно начинается с молчания».
Не помню автора.
Но слова засели в голове. Толик молчал. Я молчала. Мы оба строили жизнь на молчания. Мы перестали разговаривать. Мы не интересовались друг другом. Мы почти не проводили время вместе. Не удивительно, что всё сложилось вот так.
Но самое интересное, что людям легче предать, чем сесть за стол и просто поговорить. И это очень печально.
«Прощение — это не про то, чтобы вернуть всё, как было. Это про то, чтобы отпустить и дать себе право на новое».— неизвестный автор.
🦋Поделитесь своим мнением о этой ситуации? Обязательно подписывайтесь на мой канал и ставьте лайки. Этим вы пополните свою копилку, добрых дел. Так как, я вам за это буду очень благодарна.😊👋
Здесь Вы можете поддержать автора чашечкой ☕️🤓. Спасибо 🙏🏻