«Бабка Измора»
На севере России, где леса тянутся на сотни вёрст, а зима длится восемь месяцев в году, стоит деревня Глухоречье. Она будто вырезана из времени: покосившиеся избы, скрипучие колодцы, тропы, заросшие мхом. Но даже местные старожилы обходят стороной старый бор на восточной окраине — там, где деревья срастаются кронами так плотно, что даже в полдень царит сумрак.
В глубине этого бора стоит избушка. Не простая — с резными наличниками в виде вороньих клювов, с крыльцом, опирающимся на корни упавшей ели, с окнами, затянутыми паутиной толще человеческого волоса. Там живёт бабка Измора.
Часть 1. Первые следы
Всё началось с пропажи коров. В одну ночь три бурёнки ушли в лес и не вернулись. Следы вели к восточному бору, но пастухи отказались идти дальше опушки.
— Там не наши тропы, — бормотал дед Прохор, крестясь. — Там её тропы.
Через неделю пропал мальчик — семилетний Ванька, сын кузнеца. Он ушёл за ягодами и не вернулся. На месте, где его видели в последний раз, нашли лишь корзинку с подгнившей брусникой и отпечаток босой ноги — слишком большой для ребёнка.
Часть 2. Рассказы старожилов
Старуха Марфа, единственная, кто осмеливалась подходить к избушке, шептала по вечерам:
«Измора не всегда была такой. Лет сорок назад приехала сюда с мужем, тихим мужичком. Он вскоре сгинул — говорят, в лесу. А она осталась. Сначала лечила травами, потом… перестала. Перестала выходить к людям. А те, кто заходил к ней сам, возвращались… не совсем сами».
По ночам из бора доносился странный звук — будто кто‑то водил когтями по дереву. А на утро на порогах изб появлялись следы: грязные, с длинными пальцами и кривыми ногтями.
Часть 3. Визит
Двое смельчаков — охотник Егор и бывший фронтовик Илья — решили разобраться. Взяли ружья, ножи, святую воду (на всякий случай) и отправились в бор.
Избушка встретила их тишиной. Дверь была приоткрыта, изнутри тянуло запахом гнилых листьев и чего‑то сладковатого — как прокисший мёд.
— Бабка Измора! — крикнул Егор.
Ответа не было. Но в глубине дома что‑то зашевелилось.
Они вошли.
В единственной комнате пахло сыростью. На стенах висели пучки трав, чьи‑то когти, высушенные мышиные хвосты. В углу — кровать, заваленная тряпьём. А рядом — стол, на котором лежал… Ванька.
Но это был уже не Ванька. Его глаза были белыми, как у рыбы, а рот растянут в улыбке, слишком широкой для человеческого лица.
— Она делает их своими, — прошептал Илья. — Превращает в… не знаю во что.
Часть 4. Погоня
Измора появилась бесшумно. Она вышла из тени за печью — высокая, худая, с волосами, спутанными, как корни. Её пальцы заканчивались когтями, а зубы были острыми, как иглы.
— Вы пришли в мой лес, — прошипела она. — Теперь вы мои.
Егор выстрелил. Пуля вошла в плечо, но старуха даже не вздрогнула. Она бросилась на них с визгом, от которого заложило уши.
Мужчины бежали сквозь бор, а за ними неслись шорохи, шепот и смех — будто сотни голосов смеялись в унисон.
Часть 5. Расплата
Егор не добежал до деревни. Его нашли на следующий день — сидящим у поваленной берёзы. Он улыбался той же неестественной улыбкой, что и Ванька. А на шее у него виднелись следы когтей.
Илья вернулся, но с тех пор не произносил ни слова. Он сидел на крыльце, смотрел в сторону бора и время от времени… смеялся.
Эпилог
Глухоречье пустеет. Люди уезжают, оставляя избы на произвол ветра и снега. Но иногда, в лунные ночи, можно увидеть фигуру у околицы — высокую, сгорбленную, с длинными руками. Она смотрит на опустевшие дома и шепчет:
«Все придут в мой лес. Все станут моими».
А из бора доносится хор голосов — детский смех, переходящий в вой.
И если прислушаться, можно разобрать слова:
«Ты уже наш. Ты просто ещё не знаешь».