Они полагали, что лагерь стал последним кругом ада, однако, вскоре осознали — он был лишь преддверием настоящего кошмара. Это история о трех беглых зэках, отыскавших в сибирской глуши нечто, перед чем лагерные вышки и колючая проволока показались бы милосердным избавлением.
Служебная записка:
«Начальнику особого отдела МГБ по УВО полковнику Соколову П.С. от следователя, мл. лейтенанта Орлова Г.И.
Касательно дела о групповом побеге, совершенном восьмого октября 1949 года из лагпункта №7. Докладываю.
В побеге участвовали трое осужденных: Белов А.П. (статья политическая); Суворов В.С. (бандитизм) и Тихонов М.В. (разбой).
В ходе розыскных мероприятий, затрудненных сложными погодными условиями, поисковой группой был задержан лишь один из сбежавших — Белов. На момент обнаружения он пребывал в состоянии глубокого нервного истощения и аффективного расстройства, что повлекло за собой временную утрату речи.
Тела Суворова и Тихонова обнаружены позднее и в другом квадрате. После оказания медицинской помощи задержанный Белов дал сбивчивые и крайне противоречивые показания, касающиеся обстоятельств гибели его подельников.
Несмотря на явные признаки посттравматического синдрома у фигуранта, ниже прилагается дословная расшифровка протокола допроса для полноты картины по делу.
— Гражданин следователь, доложу как было. Прошло то ли три, то ли четыре дня. Время в тайге течет по-иному, сливаясь в сплошную серую полосу.
Ливень не утихал, превращая землю под ногами в ледяную жижу. Промокшая одежда прикипела к телу, став холодной и зловонной второй кожей. Желудок сводило от голода так, что больно было дышать.
Суворов шел впереди, продираясь сквозь мокрый бурелом подобно голодному зверю. Он и был зверем — злым, изголодавшимся, готовым разорвать за малейший проступок. Пахан.
Позади него, беспрестанно озираясь, семенил Воробышек. Молодой воришка, примкнувший к Суворову еще в бараке. Он трепетал перед ним, но еще больше страшился остаться в тайге один.
А я замыкал шествие. Моя ценность для этой парочки заключалась в маленьком латунном кружке, что я прятал за пазухой. Компас. Трофейный, с сорок третьего года. Я пронес его сквозь всю войну, через фильтрационный лагерь, мимо всех обысков.
Разведчик без глаз — просто мишень, а мой компас и был моими глазами. Суворов это понимал, потому и взял меня, политического, с собой. Он то и дело требовал показать ему стрелку.
Хмурился с недоверием, будто мог в чем-то разобраться. Но без меня он бы кружил на одном месте, пока голод не свалил бы его с ног. Последнюю краюху хлеба Суворов поделил на троих, и его взгляд не сулил ничего доброго.
С каждым шагом он становился все злее. А мы все двигались на северо-запад, в неизвестность. И тайга молча наблюдала за нами, будто выжидая, кто падет первым.
К полудню мы вышли на окраину старой заросшей вырубки. Лес расступился, и впереди, в низине, проступили крыши. Почерневшие, просевшие, они торчали из серой травы, словные гнилые зубы.
Ветер донес до нас запах мокрой золы и чего-то еще. Это и был Марьин Утес. В лагере о нем ходили разные слухи, будто до войны здесь жили спецпоселенцы-немцы. Что в голодную зиму сорок шестого они вымерли до последнего. Кто-то говорил — от тифа, кто-то — от голода, а старые зэки добавляли, будто люди там лишились рассудка, начали охотиться друг на друга, и что тайга поглотила их.
Место было проклятое, я ощутил это сразу же. Низина, вокруг стеной стоит лес. Идеальная ловушка. Если там кто-то затаился, мы будем как на ладони.
— Я сказал Суворову, что нужно обойти. Сделать крюк в три версты, но выйти на чистом месте.
— Он лишь посмотрел на меня как на дурака.
— Мертвых бояться — среди живых не появляться. Он рвался обыскать все избы, отыскать хоть горсть заплесневелой крупы или щепотку соли.
Воробышек ежился и косил взгляд на черные провалы окон, но молчал, не смея перечить пахану. И мы двинулись прямо к ним, по едва заметной в траве тропе, словно шагнули в разверстую пасть.
Мы прошли не больше ста метров, когда это началось.
Бам... Звук был отчетливый и ясный. Ни треск сухого дерева, ни стук дятла. Именно удар топора по полену. Бам! Воробышек вздрогнул и замер.
Суворов замер, втягивая воздух ноздрями, точно зверь. В его глазах вспыхнула жадная искра. Человек. Живой человек. А где человек, там и изба, и печка, и еда. Возможно, одинокий охотник-манси. Такого можно и обобрать, отнять ружье и припасы.
А я прислушивался, и по спине у меня полз леденящий холод, причем вовсе не от дождя. Я на фронте научился различать звуки. Знаю, как свистит пуля, как воет мина. И топор слышал тысячу раз. Но этот звук был иным, слишком размеренным.
Удар — и идеально ровная пауза. Снова удар. Словно не дрова рубят, а маятник гигантских часов отсчитывает время.
— Мне это не нравится, — сказал я Суворову. — Звук какой-то механический, неживой.
— Заткнись, — оборвал он. — У тебя от голода уже в голове черти водятся.
И он двинулся вперед, на звук, уже не скрываясь. А мы с Воробышком — за ним. Надежда на еду и тепло перевесила даже страх. Когда до первых изб оставалось шагов пятьдесят, я остановился.
— Я дальше не пойду. Обойдем это место по кромке леса. Здесь что-то не так.
Каждая жилка во мне кричала об опасности. Тайга вокруг замерла: ни писка птицы, ни шороха ветра. Только этот бездушный, ритмичный стук.
Суворов обернулся. Его глаза сузились от злости. Он медленно приблизился, глядя мне не в лицо, а куда-то в грудь.
— Не перепутал ли ты чего, политический? Может, хочешь один погулять по тайге?
Я молчал, стоя на своем. Тогда он выхватил из-за пояса заточку — длинный, сточенный с одного края напильник. Провел тыльной стороной ладони по лезвию.
— Компас я у тебя и так заберу. А тебя прикопаю здесь же, в мох. Иди первым. Если там засада, первая пуля — твоя.
Воробышек смотрел то на него, то на меня глазами затравленного зверька. Он бы и рад был уйти со мной, но боялся Суворова пуще мертвой деревни. Я взглянул на лезвие, на перекошенное от ярости лицо пахана.
Выбора у меня не оставалось. Живой уголовник с заточкой в руке был страшнее любой нечисти. Я кивнул. И мы пошли дальше. Я впереди, как и приказал Суворов. Прямо на звук, что вел нас в самую сердцевину этого проклятого места.
Чем ближе мы подходили, тем сильнее становился смрад. Запах сырого подпола, гнилой соломы и еще чего-то, отчего сводило живот. Стук топора оборвался так же внезапно, как и начался. Воцарилась тишина — звенящая, неестественная. Мы вышли на единственную улицу. Дома стояли покосившись, вросшие в землю.
Окна были подобны слепым глазницам. Двери сорваны с петель либо распахнуты настежь. Ни следов человека, ни тропинок, ни щепок.
Лишь мох на крышах да высокая пожухлая трава.
Суворов махнул заточкой в сторону крайней избы:
— Глянь, что там.
Я толкнул дверь. Та с противным скрипом подалась внутрь. В нос ударил густой, спертый воздух.
Внутри царил полумрак. Печь, голый стол, опрокинутая табуретка. Все покрыто толстым серым слоем, похожим на пыль или пепел.
Я ступил на половицу, и нога утонула в этом слое почти по щиколотку. Чиркнул зажигалкой. При скудном свете разглядел у печи то, что принял за тряпку. Это была самодельная кукла из полена и обрывков ткани. Она лежала лицом вниз. А на стене над ней, на бревенчатой стене, зияли глубокие параллельные борозды, словно кто-то невероятно сильный, с когтями вместо пальцев, водил по стене сверху вниз снова и снова.
Я вышел, не проронив ни слова. Суворов взглянул на меня, и я лишь отрицательно мотнул головой. Пусто.
Он сплюнул и направился дальше, к центру деревни, где виднелось самое крупное строение. В центре стояла полуразрушенная часовня из почерневших бревен с покосившимся крестом. Двери не было, лишь черный провал.
Тишина была такой плотной, что ее, казалось, можно было осязать. И тут из самой глубины этой темноты, из часовни, донесся звук. Бам! Один единственный удар. Громкий, оглушительный, будто раскалывали бревно. Он ударил по ушам, заставив нас всех вздрогнуть. Это сломало Суворова.
Его терпение лопнуло. Он прорычал что-то нечленораздельное и, выставив вперед заточку, ринулся к часовне. Он уже не крался — он бежал, ломая сапогами высохшую траву, ослепленный яростью и голодом.
Ему нужен был враг, осязаемый, живой, которого можно было бы заколоть. Воробышек испуганно вскрикнул и, после мига колебаний, бросился следом. Не от храбрости, а от ужаса остаться в одиночестве.
Я остался стоять один. Ветер шевелил волосы, и я вдруг осознал — это ловушка. Сперва звук заманил нас в деревню, теперь — разделил.
По коже пробежал ледяной озноб. Нужно было бежать, не оглядываясь. Я уже развернулся, чтобы сделать первый шаг к спасительному лесу, когда из часовни донесся крик.
Это был не боевой клич Суворова. Это кричал Воробышек. Короткий, пронзительный, полный не боли, а животного, запредельного ужаса.
Он оборвался так резко, словно ему перекрыли воздух. Я замер. В голове все смешалось.
Лагерный инстинкт вопил: «Беги!», «Спасай себя!», «Мертвые не помогут!». Это был закон, по которому я жил все эти годы. Но что-то другое, старое, почти забытое, вцепилось в ноги и не давало сдвинуться с места. Я видел, как под огнем падали мои бойцы. Видел, как санитары ползли к раненым. В разведке своих не бросали. Пусть даже «свои» — это пахан-уголовник и юный воришка. Они не были своими, но они были людьми.
Не знаю, сколько я простоял так — минуту или десять секунд. Потом я злобно выругался сквозь зубы. Не потому, что принял геройское решение, а потому, что понял — не смогу уйти. Не смогу жить с этим после, даже если выживу.
Я вытащил из голенища свое единственное оружие — заточенную ручку от ложки, и, пригнувшись, двинулся к черному провалу часовни. Медленно, почти бесшумно. Как на фронте, при захвате языка.
Внутри часовни пахло сырой землей, словно из свежей могилы. Единственный луч света пробивался из дыры в кровле, выхватывая из мрака груду истлевших досок и тряпья.
В углу зиял провал. Лаз в подпол. Оттуда тянуло холодом и тем самым сладковатым смрадом. Тишина стояла гробовая. Я чиркнул зажигалкой. Пламя задрожало, едва разгоняя мрак.
Поднес огонь к лазу. Ступеньки уходили вниз, в абсолютную тьму. Я слышал собственное дыхание, гулкое, как в бочке. И еще кое-что: тихий, влажный, чавкающий звук. Я начал спускаться.
Сердце колотилось, будто пыталось вырваться из груди. Каждая ступенька издавала скрип, казавшийся оглушительным. Вонь становилась невыносимой.
На последней ступени я замер. Поднял зажигалку выше и увидел Его. Оно стояло ко мне спиной в дальнем углу подвала.
Огромное, на две головы выше меня. Я не различал кожи — лишь что-то бледное, почти белое, обтягивающее мощные бугристые мышцы. Длинные руки свисали почти до земли.
Оно склонилось над чем-то, распластанным на полу — над Суворовым. Я увидел, как оно медленно выпрямилось, держа его тело в одной руке, словно тряпичную куклу. И услышал хруст — громкий, мокрый хруст ломаемых костей.
И в этот миг оно медленно, очень медленно стало поворачиваться в мою сторону. Я увидел его лицо и понял, что сейчас умру. Потому что там, где должны быть глаза, не было ничего. Лишь гладкая, белая, безжизненная кожа.
Пламя зажигалки погасло, погрузив все в абсолютную темноту и тишину. Я не помню, кричал ли я. Не помню, как выбрался из подвала, как бежал через мертвую деревню. В голове не было ни одной мысли. Лишь одно — гладкое лицо без глаз.
Последняя вспышка памяти — я спотыкаюсь о корень на опушке и падаю в мокрый холодный мох. Смотрю в серое, безразличное небо. А потом гаснет и оно. Пустота. Следующее, что я помню — чьи-то руки трясут меня за плечо. Кто-то кричит мне в ухо, раз за разом повторяя мою фамилию.
Открываю глаза и вижу над собой лицо солдата в мокром, забрызганном грязью тулупе. Вокруг — другие солдаты с винтовками. И лай собаки.
Я пытаюсь что-то сказать, но из горла не выходит ни звука. Будто я оставил его там, в том подвале. Солдат что-то говорит остальным, меня поднимают и куда-то ведут.
Ноги не слушаются, заплетаются. А я все смотрю назад, на темную стену леса, и мне кажется, что из-за деревьев на меня смотрит Оно. Безглазое. И тишина».
---
Заключение. На основании вышеизложенного, следствием установлено следующее.
Группа беглых заключенных, ослабленная голодом и тяжелыми погодными условиями, столкнулась с внутренним конфликтом.
Наиболее вероятно, что на почве разногласий ЗК Суворов В.С. совершил убийство ЗК Тихонова М.В. Впоследствии сам Суворов пал жертвой нападения крупного хищника, предположительно медведя-шатуна, что не является редкостью в регионе в осенний период. Показания выжившего ЗК Белова А.П. о столкновении с неким лесным существом считаются следствием аффективно-шокового состояния, вызванного переохлаждением, крайним истощением и психологической травмой от наблюдения насильственной смерти сообщников.
Данная версия является наиболее логичной и подтверждается материалами дела. Дело №114-Б считать закрытым. Сдать в архив».
---
12 ноября 1949 года к делу приобщена выписка из заключения судмедэксперта по телу ЗК Суворова В.С.
«Множественные переломы нанесены тупым предметом с силой, в несколько раз превышающей человеческую. Примечательно, что на шее погибшего обнаружены следы укусов, чья морфология лишь частично совпадает с человеческими. Анализ отпечатков обуви на месте происшествия указывает на присутствие четвертого, неустановленного лица, покинувшего поселение по старой охотничьей тропе».