Алина остановилась у подъезда, глядя, как к нему с легким скрипом подъехал новенький, блестящий, как на витрине салона, кроссовер.
Из водительской двери вышел Виктор, ее отчим, который был моложе матери на пятнадцать лет.
Он с довольным видом обтер пальцем пыль с капота, хотя машина была чиста до зеркального блеска.
В горле у Алины стоял ком. Всего три месяца назад она сама стояла перед матерью, Лидией Петровной, с той же проблемой, которую, за счет нее решил новоиспеченный отчим.
Тот разговор всплывал в памяти с мучительной четкостью. Алина пришла в родительский дом, чувствуя себя немного школьницей, попавшей впросак.
Она пила чай на кухне с матерью, оттягивая момент, пока Лидия Петровна хлопотала у плиты.
— Мам, мне нужно поговорить с тобой, — наконец выдохнула она.
Лидия Петровна повернулась, уловив серьезность в голосе дочери.
— Что-то случилось? С детьми все в порядке? С Сергеем?
— С детьми все хорошо. С Сергеем... тоже. Но у нас проблемы, — Алина обвела взглядом уютную кухню, которую сама помогала матери обустраивать, когда та развелась с отцом. — У него на работе задержки с зарплатой, а нам нужно внести последний взнос за квартиру. Нам не хватает ста тысяч. Я знаю, это большие деньги, но мы вернем в пары месяцев. Я отдам свою премию, Сергей уже нашел подработку.
Лицо Лидии Петровны стало замкнутым и жестким. Она медленно вытерла руки о полотенце.
— Алина, я тебе не могу помочь.
— Мам, это же не просто так, на шубу или отпуск. Это наша квартира! Мы уже десять лет в ипотеке, остался последний рывок. Ты же знаешь, как мы на всем экономили.
— Знаю, — холодно ответила женщина. — Но я не могу. Деньги сейчас лежат в облигациях, снять их — значит потерять проценты. И вообще, давать в долг родственникам — последнее дело. Испортим отношения.
— Какие проценты?! — голос Алины дрогнул. — Мама, мы говорим о ста тысячах, не о миллионе! У тебя же есть сбережения. Я же не прошу подарить, я прошу в долг. Мы с Сергеем тебе все вернем, я дам расписку, под какой угодно процент!
— Нет, дорогая, и не настаивай. Разбирайтесь сами. Вы взрослые люди. Надо было лучше планировать бюджет.
Алина смотрела на мать, не веря своим ушам. Это была та самая женщина, которая в свое время, будучи одной, работала на двух работах, чтобы дочь могла поступить в университет.
Та самая женщина, которая всегда говорила: "Семья — это главное". И сейчас она отказывала своей единственной дочери, зная, на что эти деньги.
— Мама, — тихо, почти шепотом, проговорила Алина, чувствуя, как предательски горят глаза. — Это же я. Твоя дочь.
Лидия Петровна отвернулась к плите, будто проверяя суп.
— Решение принято. Не делай из этого трагедию.
Алина ушла тогда с пустыми руками и разбитым сердцем. Выход они с мужем нашли, взяв кредит в банке под чудовищные проценты, залезая в долги перед друзьями.
Квартиру удалось отстоять, но чувство горькой обиды на мать осталось глубоко внутри, как заноза.
И вот теперь этот новенький автомобиль. Машина, которую Лидия Петровна взяла в кредит на свое имя для Виктора.
Алина узнала об этом случайно, от тети, сестры отца. Она не выдержала и приехала.
Ей нужно было услышать это из уст матери. Нужно было понять, что же это такое — "деньги в облигациях" и "портить отношения".
Лидия Петровна открыла дверь. На ее лице мелькнуло удивление и легкая тревога.
— Аля, а ты чего не позвонила? Заходи.
— Мама, чья это машина? Я только что видела в ней Виктора, — прямо спросила Алина, без предисловий.
Лидия Петровна помолчала, перебирая край салфетки, а потом выпалила:
— Наша. Я взяла в кредит. Вите на работу удобнее ездить, да и мне по делам.
— В кредит? — Алина заставила себя улыбнуться, но улыбка получилась кривой. — То есть, чтобы помочь мне, у тебя деньги были в облигациях, а чтобы купить машину твоему сорокалетнему мужу, ты вдруг смогла взять кредит?
— Аля, не говори так о Викторе. Он мой муж.
— А я кто? — голос Алины снова предательски задрожал. — Я кто? Ты отказала мне в ста тысячах, которые были бы гарантией нашей с семьей стабильности, и взяла в долг у банка почти два миллиона на машину для человека, который... — она запнулась, не решаясь высказать все, что думала о Викторе, его сомнительных заработках.
— Это совсем другое! — вспыхнула Лидия Петровна. — Это инвестиция в наш семейный комфорт! Виктору нужна хорошая машина для имиджа. Он сейчас на подъеме, у него перспективы!
— Какие перспективы? Он за последние три года сменил пять работ! А у меня муж работает на одном месте десять лет! А наши дети? Твои внуки? Их будущее тебя меньше волнует, чем имидж твоего молодого мужа?
— Не смей так говорить! — мать резко встала. — Ты ничего не понимаешь! Ты живешь в своем уютном мирке со своим Сергеем и считаешь, что все должны жить по твоим правилам! Мне тоже нужна своя жизнь! Счастье! А Виктор... он меня любит, он заботится обо мне!
— Он заботится о твоей квартире и твоих счетах! — выкрикнула Алина, тоже поднимаясь. — Мама, очнись! Я просила у тебя помощи в критический момент, а ты мне отказала. А ему... ему ты даришь машину. Как это понять? Объясни мне, потому что я с ума сойду от этой несправедливости!
В дверях появился Виктор. Он слышал последние фразы. Его лицо выражало неприязнь и легкое превосходство.
— Алина, успокойся, не стоит кричать на мать, — сказал он снисходительно. — Финансовые решения Лиды — это ее личное дело. Мы с ней — семья, и мы вместе планируем бюджет.
Алина посмотрела на него, на его новенькие дорогие часы, которые, как она подозревала, тоже были подарком матери, и почувствовала приступ тошноты.
— Да, конечно, — тихо сказала она. — Вы — семья. А я, выходит, так, посторонняя просительница.
Она посмотрела на мать. Лидия Петровна не смотрела на нее, ее взгляд был устремлен в окно, на ту самую машину.
В ее позе читалась глухая защита, смешанная с чувством вины, которое она не желала признавать.
— Знаешь, мама, — голос Алины стал вдруг безжизненным, — я, кажется, наконец-то все поняла. Речь никогда не шла о деньгах. И не о процентах по облигациям. Речь о том, что твой новый муж для тебя важнее, чем я и мои дети. Ты боишься его потерять, поэтому покупаешь его любовь. А мою любовь ты считаешь чем-то данным навсегда, чем-то, что не требует подпитки. Ты права, я твоя дочь. И я всегда буду твоей дочерью. Но сейчас я не чувствую себя твоей дочерью. Я чувствую себя дурочкой, которая верила, что семья — это нечто большее.
Она не стала ждать ответа. Женщина повернулась и вышла из квартиры, из дома своего детства.
Лидия Петровна осталась стоять посреди кухни. Гулко хлопнула входная дверь. Виктор тяжело вздохнул.
— Ну вот, драма на ровном месте. Я же говорил, не надо было тебе лезть в этот кредит, я бы сам...
— Молчи, Виктор! — неожиданно резко оборвала его Лидия. — Просто помолчи.
Она подошла к окну и увидела, как Алина, не оглядываясь, идет по улице к своей старой, десятилетней иномарке.
Той самой, которую они с Сергеем купили б/у, когда родился первый ребенок. Лидия Петровна сжала руку в кулак.
В ушах звенели слова дочери: "Ты боишься его потерять, поэтому покупаешь его любовь".
И самый страшный, самый холодный ужас заключался в том, что где-то в глубине души, под слоем оправданий и гнева, она знала, что Алина права.
Она, Лидия Петровна, боялась остаться одна, боялась, что Виктор уйдет к кому-то помоложе и побогаче, если она не будет его обеспечивать.
А Алина? Алина была ее дочерью, частью ее самой. Ее любовь казалась чем-то незыблемым, как воздух, которым дышишь, не замечая его ценности, пока не попадешь в вакуум.
Она купила машину для Виктора, чтобы пристегнуть его к себе, чтобы он смотрел на нее с восхищением, как сейчас, когда принимал ключи. А взгляд дочери, полный боли и предательства, женщина предпочла не видеть.
Алина села в свою машину и расплакалась. Это были не тихие слезы обиды, а горькие, захлебывающиеся рыдания, выворачивающие душу наизнанку.
Она чувствовала себя не просто обманутой, а брошенной. Мать выбрала не ее и не своих внуков.
Она выбрала мужчину, чьи намерения были для Алины прозрачны, как стекло. Она достала телефон и набрала мужа.
— Сергей... — ее голос прерывался от слез. — Забери меня, пожалуйста. Я у мамы. Я... я больше не могу здесь быть.
Через двадцать минут он был уже у подъезда. Он не задавал лишних вопросов, просто обнял ее, пока она, прижавшись лицом к его старой куртке, снова плакала.
— Все, успокойся, — он гладил ее по волосам. — Мы со всем справились сами, справимся и дальше. У нас есть друг у друга, есть дети. Все будет хорошо.
Алина посмотрела в окно материнской квартиры. Там оставалась ее прежняя жизнь, прежнее доверие, прежняя уверенность в безусловной материнской любви.
Теперь это было потеряно и разменяно на блестящий металл и кожаную отделку салона.
Она взяла мужа за руку. Его ладонь была твердой и шершавой, знакомой до каждой черточки.
Рукой человека, который работал не покладая рук, чтобы построить их общее будущее.
— Поехали домой, — тихо сказала она.
Машина тронулась, увозя ее от материнского дома, который перестал быть для нее родным.
А Лидия Петровна стояла у окна в своей квартире, слушая, как Виктор в гостиной смотрит телевизор, и впервые за долгое время задавая себе вопрос: а не променяла ли она самое дорогое на самое сиюминутное и ненадежное?
Однако признаться в этом вслух женщина была не готова... Пока что не готова...