Утро в квартире Анны Павловны всегда начиналось с симфонии звуков, которые я выучила наизусть за пять лет. Сначала — шарканье бархатных тапочек по паркету, который я натирала мастикой каждый четверг. Затем — звон антикварной ложечки о фарфоровую чашку (Гарднер, девятнадцатый век, «руками не трогать!»). И, наконец, тяжелый вздох, призванный сообщить миру, как невыносимо трудно быть интеллигенцией в этом грубом, неотесанном мире.
Я стояла у плиты, стараясь дышать через раз. На сковороде шкварчали сырники. Не простые, а «по-особому», из фермерского творога, который я покупала на рынке на свои дежурные деньги. Магазинный творог Анна Павловна не признавала — у неё от него, видите ли, «изжога и душевная травма».
— Леночка, — голос свекрови прозвучал прямо над ухом, заставив меня вздрогнуть. — Ты опять положила слишком много масла. Масло нынче дорого, а холестерин — это тихий убийца. Игорю нужно беречь сосуды, ему еще науку двигать.
Она демонстративно провела пальцем по краю стола, проверяя пыль. Пыли не было, но Анна Павловна умела находить её даже там, где царил вакуум.
— Доброе утро, Анна Павловна, — отозвалась я, переворачивая румяный сырник. — Масла ровно столько, чтобы не пригорело.
— Не огрызайся, деточка. В твоей деревне, может, и принято так разговаривать со старшими, но здесь — Петербург. Здесь ценят скромность и почтение.
Я проглотила колючий ком в горле. «Деревня». Это слово она произносила с такой брезгливостью, будто говорила о проказе. Для неё я была безродной сиротой, «лимитой», которая чудом зацепилась за её драгоценного сына. Она не знала, что моя «деревня» — это закрытый элитный поселок, где у каждого дома был свой причал для яхт, а «скромность» моего отца измерялась высотой трехметрового забора с колючей проволокой под напряжением.
На кухню вошел Игорь. Сонный, в растянутой футболке, он поцеловал мать в щеку и плюхнулся на стул, даже не взглянув в мою сторону.
— Мам, кофе есть? — буркнул он, уткнувшись в телефон.
— Конечно, Игоряша. Лена сейчас нальет. Лена, ну что ты стоишь? Муж ждет.
Я поставила перед мужем чашку и тарелку. Он машинально подцепил сырник вилкой.
— Вкусно? — спросила я тихо.
— Угу, — промычал он, не отрываясь от экрана. — Мам, мне сегодня нужны деньги на кафедру. Скидываемся на подарок заведующему. Пять тысяч.
Анна Павловна картинно всплеснула руками:
— Ох, Игорюша! Ты же знаешь, моя пенсия только через неделю. А коммунальные услуги в этом месяце просто грабительские... Лена!
Она повернулась ко мне. В её глазах зажегся тот самый огонек, который я ненавидела больше всего. Огонек хозяйки, требующей дань у крепостной.
— У тебя же был аванс, Лена? Ты говорила, что вам дали премию за ночные дежурства.
— Анна Павловна, эти деньги я отложила на зимние сапоги. Мои совсем развалились, я хожу с мокрыми ногами, — попыталась возразить я.
— Сапоги! — фыркнула свекровь. — Ты молодая, здоровая, кровь с молоком. Походишь еще сезон в старых, отнесешь в ремонт. А у Игоря — карьера! От отношений с заведующим зависит его защита! Ты хочешь, чтобы твой муж остался вечным аспирантом из-за твоих эгоистичных желаний купить новые тряпки?
Я посмотрела на Игоря. Он молчал. Он всегда молчал, когда его мать начинала делить мой бюджет. Ему было удобно. Гениальный мальчик, который не должен думать о низменном — о деньгах, о еде, о чужих дырявых сапогах.
Я молча достала кошелек, вытащила пять тысяч — почти всё, что оставалось от премии — и положила на стол.
— Умница, — кивнула Анна Павловна, тут же пряча купюру в карман халата, хотя просил деньги Игорь. — И не смотри так волком. Ты должна быть благодарна. Мы дали тебе крышу над головой, прописку, статус жены петербуржца. Где бы ты была без нас? Мыла бы полы в своей глухомани.
Я сжала кулаки под столом так, что ногти впились в ладони. «Где бы я была?» — подумала я. — «Если бы не сбежала, я бы сейчас сидела в золотой клетке и выбирала, на какие Мальдивы полететь, чтобы залечить синяки, оставленные мужем-садистом».
Но вслух я сказала лишь:
— Я опаздываю на смену. Спасибо за завтрак.
— Ты даже не поела! — крикнула мне вслед Анна Павловна. — Опять продукты переводишь! Сырник-то надкушенный остался!
Больница была моим убежищем. Здесь, среди запаха хлорки, лекарств и человеческих страданий, я чувствовала себя живой. Здесь я была не «приживалкой», а Еленой Викторовной, лучшей процедурной медсестрой отделения, у которой «легкая рука».
В ту ночь дежурство было тяжелым. Поступило трое после аварии, мы бегали из палаты в палату до самого рассвета. Когда выдалась минутка тишины, я села на кушетку в ординаторской и закрыла глаза. Усталость накатила волной, смывая реальность, и я снова оказалась ТАМ.
Пять лет назад. Особняк отца.
Мой отец, Виктор Самарин, не просто владел городом. Он был его хозяином, царем и судьей в одном лице. Человек с глазами цвета стали и сердцем из того же материала.
— Ты выйдешь за Глеба, — сказал он мне за ужином, разрезая стейк с кровью. — Свадьба через месяц.
Глебу было пятьдесят. Мне — двадцать. У Глеба было два бывших брака, и обе жены умерли при «странных обстоятельствах». У него были влажные, липкие руки и взгляд, от которого хотелось отмыться в кипятке.
— Папа, он же... он страшный человек. Говорят, он бьет женщин, — прошептала я, чувствуя, как холодеют пальцы.
Отец поднял на меня взгляд. В нем не было ни сочувствия, ни любви.
— Он мой партнер. Это слияние активов. А ты — часть сделки. Если будешь хорошей женой, он тебя не тронет. А если нет... значит, заслужила.
В ту ночь я поняла, что у меня есть выбор: умереть морально (а возможно, и физически) в браке с чудовищем или исчезнуть. Я выбрала второе.
Я готовилась неделю. Тайком снимала наличные с карточки, но понемногу, чтобы служба безопасности отца не заметила скачков. Продала через интернет пару брендовых сумок, встретившись с покупательницами в слепых зонах камер торговых центров. Собрала «тревожный чемоданчик»: простая одежда с рынка, документы, краска для волос.
Побег был похож на шпионский триллер. Я подкупила нового охранника, молодого парня, который задолжал букмекерам. Отдала ему свои бриллиантовые серьги — стоимость маленькой квартиры. Он просто «забыл» закрыть калитку черного входа и отвернулся на две минуты.
Я бежала через лес до трассы, сдирая ноги в кровь. Потом попутка с дальнобойщиком, который всю дорогу курил дешевый табак и рассказывал про жену. Потом электричка, плацкарт до Москвы, оттуда — в Питер. Я меняла сим-карты, выкинула айфон в реку. Я стала Леной Ивановой, серой мышкой, невидимкой.
В Питере я встретила Игоря. Он читал стихи Бродского в парке. Он казался таким мягким, таким безопасным, таким непохожим на мужчин из мира моего отца. Я вцепилась в него как утопающий в соломинку. Я думала, его интеллигентность — это доброта. Я ошиблась. Его интеллигентность оказалась просто безволием, а за его спиной стояла Анна Павловна — танк в кружевах.
— Лена! — голос старшей медсестры вырвал меня из воспоминаний. — В пятую палату, капельница закончилась!
Я тряхнула головой, прогоняя призраков. Сейчас я была просто медсестрой, которая должна заработать на новые сапоги и на юбилей свекрови, будь он неладен.
Юбилей Анны Павловны — шестьдесят лет — приближался как стихийное бедствие. Подготовка началась за месяц. Свекровь составила список гостей, в который вошли «лучшие люди города»: преподаватели, несостоявшиеся актрисы, дальние родственники с претензией на аристократизм.
— Лена, нам нужно меню, достойное дома Романовых, но по бюджету столовой, — заявила она, протягивая мне список продуктов. — Икру красную купишь по акции, переложим в хрустальную икорницу, никто не заметит. Сервелат бери только финский, поищи где подешевле. И утку. Обязательно утку с яблоками. Это мое коронное блюдо.
— Ваше коронное? — не удержалась я. — Готовить-то буду я.
— Деточка, — Анна Павловна поджала губы. — Твоя задача — техническое исполнение. Идея и руководство — мои. И вообще, радуйся, что я доверяю тебе кухню. Могла бы заказать кейтеринг, но у нас сейчас... временные трудности.
«Временные трудности» длились все пять лет нашего брака. Игорь писал диссертацию, подрабатывал написанием рефератов за копейки и считал, что его вклад в семью — это его гениальность. Основным добытчиком была я. Но деньги в доме распределяла Анна Павловна.
За три дня до праздника она устроила ревизию моего гардероба.
— В чем ты будешь встречать гостей? Покажи.
Я достала свое единственное приличное платье — темно-синее, строгое, купленное три года назад на распродаже.
— Вот это.
Анна Павловна скривилась, словно увидела дохлую крысу.
— Это? Лена, это же убожество. Ткань дешевая, фасон из прошлого века. Ты будешь выглядеть как бедная родственница. Впрочем... — она ядовито улыбнулась, — ты и есть бедная родственница. Ладно, надень это. Только, умоляю, сиди в уголке и не вступай в беседы о высоком искусстве. Не позорь Игоря своим невежеством.
— Я читала много книг, Анна Павловна, — тихо сказала я. В доме отца была библиотека на три тысячи томов, и я прочла их почти все, спасаясь от одиночества.
— Донцову ты читала? — усмехнулась она. — Или что там читают в твоем колхозе? Всё, разговор окончен. Иди мой хрусталь. Чтобы звенел!
В день юбилея я встала в пять утра. Кухня превратилась в горячий цех. Я чистила, резала, варила, парила. Руки горели от горячей воды, ноги гудели. Анна Павловна появлялась на кухне только чтобы дать «ценное указание» или попробовать кусок ветчины («М-да, солоновата, но под водку сойдет»).
К шести вечера стол ломился от еды. Хрусталь сверкал, салфетки были сложены лебедями (моя идея, которую Анна Павловна тут же присвоила себе). Я успела принять душ, уложить волосы в скромный пучок и надеть то самое синее платье.
Гости начали собираться.
Первой пришла Изольда Марковна, бывшая прима областного театра драмы, вся в перьях и дешевой бижутерии.
— Анечка! Mon cher! Как ты сияешь! — проскрипела она, целуя воздух возле щеки свекрови. — А это кто? А, прислуга?
— Это Лена, жена Игоря, — процедила Анна Павловна, словно извиняясь за мое существование.
— Ах да, та самая... из провинции. Ну, ничего, милочка, подай мне бокал воды, только без газа.
Я молча пошла на кухню. Внутри всё клокотало. «Прислуга». Вот кем я стала. Дочь олигарха, наследница империи, превратилась в подавальщицу для кучки снобов, которые доедают последний хрен без соли, но строят из себя дворян.
Вечер был в разгаре. Тосты становились всё длиннее и пафоснее.
— За нашу Анну Павловну! Хранительницу очага! Женщину редкой души и щедрости! — вещал лысоватый поэт, размахивая вилкой с наколотым грибом.
Я сидела на самом краю стола, возле двери, готовая в любой момент вскочить и побежать за новой порцией горячего. Игорь сидел рядом с матерью, сиял, принимал комплименты о том, какой он замечательный сын. Он даже не смотрел в мою сторону.
— А знаете, — вдруг громко сказала Анна Павловна, когда гул немного стих. — Я ведь всегда мечтала, чтобы Игорь женился на девушке из нашего круга. Например, на Верочке, дочке профессора Преображенского. Но... любовь зла. Приходится терпеть то, что есть. Мы взяли Леночку буквально с улицы, обогрели, отмыли. Надеюсь, она понимает, какой это для неё шанс.
За столом повисла неловкая тишина. Кто-то хихикнул. Игорь покраснел и уткнулся в тарелку.
— Мам, ну не надо...
— А что такого? — удивилась свекровь, пригубив вино. — Я говорю правду. Лена должна знать свое место и быть благодарной. Правда, Леночка?
Я подняла глаза. В этот момент я поняла, что больше не могу. Чаша переполнилась. Я хотела встать, перевернуть этот проклятый стол с уткой и уйти. Просто уйти в ночь.
Но тут раздался звонок в дверь.
Резкий, требовательный, долгий. Не так звонят гости. Так звонит полиция или беда. Или судьба.
— Кого там еще принесло? — недовольно поморщилась Анна Павловна. — Лена, открой!
Я встала, чувствуя странную дрожь в коленях. Почему-то мне казалось, что этот звонок — за мной. Неужели отец нашел меня? Даже спустя пять лет? Страх липкой волной окатил спину. Если это его люди, мне конец. Они заберут меня силой, вернут в клетку, и никто — ни Игорь, ни его «интеллигентная» мамаша — даже не пикнет.
Я подошла к двери, посмотрела в глазок.
На площадке стояли трое. Двое огромных мужчин в черных куртках — типичная охрана. И один — в дорогом пальто и очках в тонкой оправе.
Я узнала его. Аркадий Борисович. Личный юрист отца.
Сердце пропустило удар. Нашли.
Но почему юрист? Почему не просто «быки», которые скрутят и бросят в багажник?
Я медленно открыла замок.
