«То, что не названо, — не существует. К сожалению, все было названо».
Первое.
Литература всегда откликается на реальность, пусть и в завуалированной форме. Если окружающий мир жесток, безумен или лишён логики, то и художественное отражение принимает облик антиутопии — резкой, саркастичной, полной гротескных образов, шокирующих читателя.
Едкая насмешка, язвительный сарказм, плевок в лицо — такова литература для тех, кто полностью смирился с действительностью, принял её и либо капитулировал, либо слился с толпой, скандируя вместе с ней.
Для нормального, воспитанного в традиционных моральных ценностях человека Германия 30-х выглядела не просто воплощением абсурда, а настоящим безумием.
Роман Набокова был написан именно в тот период, когда после поджога Рейхстага НСДАП окончательно укрепилась у власти и гражданским свободам пришёл конец. В то время Набоков жил в Германии вместе с женой; Вера была беременна, и беременность проходила крайне тяжело — всё это давило на психику писателя.
В романе нет прямых параллелей с немецкой действительностью. События разворачиваются в вымышленном мире. Лишь один мотив повторяет реальность того времени: человека могут арестовать и казнить по доносу — за то, что он «не такой, как все».
Формулировка обвинения в романе звучит абсурдно: «гносеологическая гнусность». Для окружающих Цинциннат Ц. просто был «непрозрачным».
Но мы видим, что именно Цинциннат — единственный живой человек в мире, населённом декорациями и масками. Он один способен чувствовать, любить, думать, страдать. Как когда-то инквизиция обрекла на казнь Джордано Бруно, так и здесь герой, отказавшийся мыслить как все, неизбежно идёт к эшафоту.
Юмор, который пронизывает роман, сначала вызывает удивление — он кажется неуместным на фоне безнадёжности происходящего. Но без этой иронии книга была бы слишком тяжёлой, почти невыносимой.
Второе.
Сейчас я выскажу мысль, которую, возможно, никто до сих пор не развивал. Мы привыкли смотреть на события глазами героя, сопереживать ему, жить в его эмоциях. Но…
Вспомним другой роман Набокова — «Лолита», написанный значительно позже. Там повествование ведётся от имени Гумберта Гумберта, который рассказывает свою историю, находясь в тюрьме. Здесь уже есть перекличка с Цинциннатом. Но мы понимаем, что Гумберт — человек глубоко порочный, и его переживания, его боль — лишь самооправдательная иллюзия, в которую он сам верит.
В «Приглашении на казнь» мы видим мир только через восприятие Цинцинната. Он чувствует себя чужим среди людей, которых воспринимает как фантомов; его тюрьма кажется ему декорацией, а происходящее — театром абсурда.
И вот возникает вопрос: а что, если весь этот мир — лишь продукт его больного сознания?
Если вспомнить его биографию, то мозаика складывается.
Сразу после рождения мать его бросила; он рос в приюте, затем работал в мастерской по производству игрушек (уже здесь он репетировал с созданием новых персонажей для своего театра), а позже — воспитателем в том же приюте.
С детства он ощущал свою инаковость. Дети избегали его, сторонились, боялись. И сам приют, судя по его описанию, был местом для детей с отклонениями. Вполне вероятно, что Цинциннат уже тогда был психически нездоров.
Жена Марфинька почти сразу после свадьбы начала ему изменять, что усугубило его нестабильное состояние.
В итоге его поведение могло стать настолько неадекватным, что общество вынуждено было изолировать его — поместить в психиатрическую клинику. Но он воспринял её как тюрьму.
Суд, директор, палач — всё это могло быть частью его галлюцинаторного мира. Как истинный безумец, он не способен признать собственную ненормальность и потому придумывает казнь как высшую форму преследования.
В романе встречаются его видения — то осознаваемые как галлюцинации, то принятые за реальность: проход в стене, визит семьи Марфиньки вместе со всей мебелью, включая отражение в зеркальном шкафу.
Родион мог быть обычным санитаром, который ежедневно слышит его вопросы о «дне казни» и в конце концов раздражается.
Письма Цинцинната выглядят как полный бессмыслицы бред — но только не для него самого.
Его мир рассыпается, потому что построен на зыбком фундаменте больного разума: исчезают стены камеры, место казни, люди вокруг — всё растворяется.
Если принять эту гипотезу, финал романа можно трактовать иначе: как момент его выздоровления, возвращения к реальности, к обычным людям — именно их он видит в конце.