Я ударила его. Сильно. Кулаком в челюсть. Он упал на колени, прижал ладонь к лицу, смотрел на меня снизу вверх – непонимающе, будто я сошла с ума. А может, и сошла. За этот год точно.
– Онна, ты чё?! – прохрипел он, отползая к стене сарая.
– Выметайся, – сказала я тихо. Слишком тихо для того, что творилось у меня внутри. – Сегодня же.
Он поднялся, потёр скулу, усмехнулся даже:
– Да ладно тебе, чего ты взъелась? Я ж вернусь, всегда возвращаюсь.
Вот тут меня и прорвало. Я развернулась, схватила первое, что попалось под руку – алюминиевую трубку от его чёртова дельтаплана – и врезала по каркасу. Раз. Второй. Третий. Ткань затрещала, стропы полетели в стороны, а Саша заорал:
– Ты больная?! Это же год работы!
– ГОД?! – я развернулась к нему, всё ещё сжимая трубку. – Год ты тут жрал, спал в моей постели и летал к своим бабам! Год я, дура, верила, что ты вернёшь деньги!
Он замолчал. Посмотрел на останки своего летательного аппарата, потом на меня. И знаете, что сказал?
– Я же не обещал быть только твоим.
Вот тогда я его и отлупила по-настоящему.
***
Началось всё безобидно. Год и четыре месяца назад, если точнее. Я живу в деревне Тюдрала – 47 домов на всю округу, из них обитаемых – 23. Здесь все друг друга знают, здесь тишина такая, что слышно, как сосед за три дома чай наливает. Мне 38, я после развода сюда вернулась – к матери, к корням, как говорится. Дочка Катя со мной, ей 19 было тогда. Работала я в сельпо кассиром, огород держала, жила тихо.
И вот летом объявился Александр. Высокий, жилистый, с рюкзаком за плечами и блокнотом в руках. Сказал, что изучает алтайские традиции, пишет какую-то книгу. Остановился у Марии Степановны через дорогу, но она его через три дня выставила – он, видите ли, ночами что-то чертил, шуршал, спать не давал.
Прибежал ко мне:
– Онна, выручи. Неделю всего, заплачу. Просто крышу над головой, я тихий, честно.
Посмотрела я на него – глаза честные, улыбка открытая. Ну и согласилась. Выделила ему комнату в старой половине дома, взяла три тысячи за неделю. А он спросил:
– А сарай можно использовать? Мне место нужно для мастерской.
– А что мастерить будешь?
– Дельтаплан, – ответил он так просто, будто табуретку собирался строгать. – Хочу над Алтаем летать, с высоты смотреть. Мечта детства.
Эх, подумала я, городские чудаки. Ну пусть. Сарай всё равно пустует.
Неделя прошла. Потом вторая. Саша платил исправно – по три тысячи каждые семь дней, помогал по хозяйству, дрова колол, крышу починил. Катька моя на него заглядывалась, но я тогда не придала значения – девчонке 19, ей все парни интересны. А он с ней вежливо так, по-братски.
Вечерами мы разговаривали. Он рассказывал про свои путешествия – Камчатка, Байкал, Карелия. Я слушала, заворожённая. В моей жизни дальше районного центра ничего не было, а тут – человек, который полстраны объездил.
– Онна, – сказал он как-то за чаем, – а ты красивая. Просто в деревне это не так заметно.
Я рассмеялась:
– Ага, особенно в резиновых сапогах и телогрейке.
– Нет, серьёзно. У тебя лицо... настоящее. Не накрашенное, не фальшивое.
Вот так и началось. Не сразу, конечно. Но через месяц он уже не снимал комнату, а просто жил со мной. Делил постель, завтраки, вечера. И я... я поверила. Поверила, что это всерьёз, что он останется, что мы – пара.
Дельтаплан он строил по-настоящему. Заказывал детали через интернет, чертил схемы, консультировался с кем-то по видеосвязи. Я даже гордилась – вот, мол, мой мужик не просто языком треплет, а дело делает. Когда ему не хватило денег на ткань и крепления, он попросил:
– Онна, одолжи. 110 тысяч нужно. Я верну через два месяца, честное слово. Как только дельтаплан закончу, полечу в город, там заработаю – экскурсии буду водить, туристам покатушки продавать.
Я сняла все свои сбережения со счёта. 110 тысяч рублей – это три года моей работы в сельпо, если ничего не тратить. Отдала ему в конверте:
– Только верни, Саш. Это всё, что у меня есть.
Он прижал меня к себе:
– Ты как родная мне. Всё компенсирую, обещаю.
Обещал, да.
***
Первый раз он полетел в октябре. Я стояла на краю поля, сжимала кулаки так, что ногти впились в ладони. Саша разбежался, дельтаплан взмыл в небо, и он закричал от восторга. Кружил над деревней минут двадцать, потом приземлился – счастливый, взъерошенный.
– Онна! Это невероятно! Там наверху – свобода!
Я обняла его, радовалась вместе с ним. А потом он стал летать каждый день. Утром уходил, возвращался к вечеру. Иногда – только к ночи. Говорил, что изучает местность, ищет восходящие потоки.
Первый звоночек прозвенел в ноябре. Мне позвонила Лидка из соседней деревни – Чендек, это километров восемь отсюда.
– Онна, это правда, что у тебя какой-то лётчик живёт?
– Ну... Саша, да. А что?
– Так он тут у Маринки Светловой третий день торчит. Говорит, что с тобой расстался.
У меня внутри всё оборвалось:
– Что?
– Ну я думала, ты в курсе. Они там вовсю целуются, он ей стихи читает.
Я положила трубку. Руки тряслись. Когда Саша вернулся вечером, я спросила в лоб:
– Ты в Чендеке был?
Он даже не смутился:
– Был. Там ребята интересные, с ними про полёты говорили.
– И с Маринкой Светловой говорил?
– А, ну да. Она вроде увлекается альпинизмом, общие темы. Онна, ты чего?
– Лидка сказала, что вы целовались.
Он вздохнул, присел рядом:
– Слушай, ну это... это не то, что ты думаешь. Просто поцелуй, не более. Ты же знаешь, я свободный человек. Мы с тобой не расписаны.
– Свободный человек? – я смотрела на него, не веря. – Ты живёшь в моём доме! Спишь в моей постели! На мои деньги построил свою игрушку!
– Эй, полегче. Я всё верну, говорю же. А насчёт отношений... ну, я не говорил, что мы эксклюзивны.
Вот тогда мне надо было его выгнать. Но я не выгнала. Почему? Потому что боялась остаться одна. Потому что верила, что он изменится. Потому что любила, наверное. Или думала, что люблю.
Он остался. И продолжал летать.
***
В декабре случилась авария. Саша не вернулся вечером. Не вернулся и ночью. Я обзвонила всех соседей, никто его не видел. На рассвете я пошла искать сама – по полям, по лесополосам. Катька со мной. Искали три дня. На третий день нашли его в овраге, в двенадцати километрах от деревни. Дельтаплан разбился, Саша лежал без сознания – перелом руки, три ребра, сотрясение.
Я вызвала скорую, поехала с ним в больницу. Сидела у койки, держала за здоровую руку. Врачи сказали – повезло, что жив. Он пролежал в больнице 11 дней. Я приезжала каждый день, привозила передачи, читала ему вслух.
Когда его выписали, я забрала его домой. Выхаживала – меняла повязки, кормила, помогала мыться. Он был благодарным, ласковым:
– Ты ангел, Онна. Без тебя я бы не справился.
Я таяла. Думала – вот теперь-то всё наладится. Вот теперь он поймёт, кто ему нужен.
Через месяц, как только рука зажила, он снова полетел. И снова пропал на два дня. Вернулся с царапиной на лбу и засосом на шее.
Я промолчала. Просто посмотрела на него долгим взглядом. Он отвёл глаза.
***
В феврале Катька заплакала за ужином. Я спросила:
– Что случилось?
Она молчала, тёрла глаза кулаками. Потом выдавила:
– Мам, я беременна.
Меня как током ударило:
– От кого?!
Она не ответила. Только посмотрела в сторону сарая, где Саша чинил дельтаплан после очередной посадки.
Я встала из-за стола. Тихо так встала, вышла во двор, дошла до сарая. Он обернулся, улыбнулся:
– О, Онна, гляди, я тут новую систему креплений придумал...
– Ты спал с моей дочерью?
Улыбка сползла с его лица:
– Что?
– Отвечай.
Он помолчал, потом кивнул:
– Ну... один раз было. Нет, два. Она сама хотела, Онна. Ей 19, она взрослая.
– Она БЕРЕМЕННА!
– Чё, правда? – он почесал затылок. – Ну... это же не точно от меня.
– НЕ ОТ ТЕБЯ?! У неё до тебя никого не было!
Он пожал плечами:
– Слушай, я не планировал. Просто вышло. Онна, ну успокойся, давай всё обсудим...
Не помню, как я схватила доску. Помню только, что он бежал от меня по двору, прикрывая голову руками. Помню крики Катьки. Помню, как я ворвалась в сарай и принялась крушить дельтаплан.
Ткань рвалась с хрустом. Трубки гнулись, трескались. Стропы разлетались во все стороны. Я круша́ла и орала, орала и круша́ла – весь год, всю боль, всю глупость свою выворачивала наружу.
Когда очнулась, дельтаплана не было. Только груда алюминиевых трубок и клочья ткани.
Саша стоял у порога с окровавленной губой:
– Ты сумасшедшая. Совсем больная.
– Убирайся, – прохрипела я. – Сегодня. Сейчас.
Он ушёл. Взял рюкзак и ушёл пешком по трассе. Я смотрела ему вслед из окна и чувствовала... пустоту. Даже не облегчение. Просто пустоту.
***
Катька родила в сентябре. Девочку. Назвала Алиной. Я помогаю ей растить, сижу с внучкой, пока Катя в колледже учится.
А в ноябре мне написала Маринка Светлова из Чендека. Коротко: "Онна, у меня от него сын родился. Если что – я не претендую ни на что. Просто чтоб знала."
Два ребёнка. От одного мужика. В соседних деревнях. А он, наверное, уже в Карелии летает или на Байкале новый дельтаплан строит.
Иногда я выхожу во двор, смотрю на сарай. Там до сих пор лежат алюминиевые трубки – я не могу заставить себя их выбросить. Или убрать. Они просто лежат.
Катька спрашивает:
– Мам, ты жалеешь?
– О чём?
– Что впустила его?
Я не знаю, что ответить. Жалею ли я? Наверное, нет. Потому что жалеть – значит признавать ошибку. А я не готова признавать. Пока. Может, через год. Или через два.
А может, никогда.
Алинка сопит в коляске. Катька заваривает чай. За окном март, скоро весна. Жизнь продолжается. Без дельтапланов, без обещаний, без иллюзий.
И это, знаете, даже не плохо."
