Тишина в квартире Виталия и Ульяны была обманчивой. Женщина, присев на краешек дивана, вглядывалась в экран телефона, но буквы расплывались перед глазами в одно серое пятно.
Она не читала, а просто делала вид, что занята, пытаясь заглушить внутреннюю тревогу.
Эта тревога сковывала ее вот уже третьи сутки, с того самого злополучного вечера.
Все началось с невинной готовки. Виталий задерживался на работе, а Ульяна, поехав в гости к свекрови, решила сделать приятное: испечь яблочный штрудель — фирменное блюдо Юлии Дмитриевны.
Свекровь, женщина с безупречным вкусом и столь же безупречным, хоть и строгим, характером, передала ей рецепт лично, с особыми пометками на полях.
— Главное, Улечка, — говорила она, — не жалеть масла в тесто и душу вкладывать.
Кухня быстро наполнилась благоуханием корицы и печеных яблок. Ульяна, радуясь, что все получается, двигалась по кухне в каком-то сладком упоении.
Она потянулась за скалкой, забыв, что на столе, на самой кромке, стоит тарелка из знаменитого сервиза "Кобург", дореволюционного, передававшегося в семье из поколения в поколение.
Юлия Дмитриевна хранила его как зеницу ока, доставая только по самым большим праздникам. Последний раз им пользовались на юбилей свекра.
Неловкое движение рукава, легкий толчок, и… тихий, звенящий, почти музыкальный хруст.
Ульяна застыла, не веря своим глазам. На кафельном полу лежали два крупных осколка и несколько мелких.
Сердце ушло прямо в пятки, а затем забилось с бешеной силой. Это была любимая тарелка свекрови.
Паника охватила Ульяну: "Юлия Дмитриевна будет в ярости. Она подумает, что я неряха и не ценю ее вещи. Это испортит все наши и без того натянутые отношения".
Мысль о том, чтобы сознаться, даже не мелькнула. Ее затмил детский страх перед разоблачением и гневом.
Собрав дрожащими руками все осколки, она спрятала их в свою сумочку. До прихода свекрови нужно было придумать что-то, и она придумала.
Достав суперклей, Ульяна принялась за ювелирную работу. Час спустя тарелка стояла перед ней, собранная, но покрытая паутиной тонких трещин и наплывами засохшего клея.
Она засунула ее в самую глубь серванта, за другие, редко используемые тарелки.
"Авось не заметят, — слабо утешала себя невестка. — Скажу, что я разбила ее как-нибудь потом, при других обстоятельствах…"
Убедив себя в том, что она все делает правильно, Ульяна принялась печь штрудель.
— Какая же ты молодец! Моему сыну повезло! — Юлия Дмитриевна, вернувшаяся из магазина, всплеснула руками.
Ульяна нервничала, но виду не подавала. А через три дня грянул гром. Она зашла к свекрам, чтобы отдать книгу. Юлия Дмитриевна встретила ее бледная, с красными глазами.
— Ульяна, заходи, — голос ее дрожал. — У нас тут… неприятность...
В гостиной царила гнетущая атмосфера. Федор Евгеньевич сидел в своем кресле с планшетом в руках, его лицо было невозмутимо, но губы подстриженными усами были плотно сжаты. На журнальном столике, как на эшафоте, лежала та самая, склеенная тарелка.
— Я сегодня хотела достать сервиз, — начала Юлия Дмитриевна, и голос ее снова предательски задрожал. — К Федору Евгеньевичу сестра приезжает. Полезла в сервант и… нашла это, — она показала на тарелку пальцем, который чуть заметно трясся. — Кто это мог сделать? И главное — почему молчал? Почему не сознался?
Ульяна почувствовала, как кровь отливает от лица. Она сделала шаг назад, прислонилась к косяку двери.
— Я… я не знаю, — прошептала она. — Я в последний раз видела ее целой.
Это была первая, рефлекторная ложь. Путь назад был отрезан.
— Но кто?! — всплеснула руками Юлия Дмитриевна, и по ее щекам покатились слезы. Это были не слезы злости, а слезы настоящей, глубокой обиды и боли. — Здесь бываете только вы с Виталиком да кое-когда сестра. Неужели Виталик? Да он бы сразу сказал!
Федор Евгеньевич откашлялся. Он медленно поднял глаза на Ульяну. Взгляд его был тяжелым, пронзительным.
— Юля, успокойся, — сказал мягко свекор. — Зачем гадать? Мы можем все выяснить.
— Как?! — всхлипнула жена.
— Очень просто, — Федор Евгеньевич повернул планшет. — У меня же там, на кухне, маленькая камера. Для меня, старого, она как третий глаз. Смотрю, когда суп закипает или чайник свистит, чтобы не бегать каждые пять минут. Она все видит.
Ульяне стало дурно. Камера? Она тысячу раз видела этот маленький черный купол на кухонной полке, но всегда думала, что это датчик температуры или часть системы умного дома.
Мысль о том, что свекор может наблюдать за кухней, как за монитором в кабине пилота, даже не приходила ей в голову.
— Федя, ты что, шпионить за мной вздумал? — удивилась Юлия Дмитриевна.
— Не шпионить, а контролировать хозяйство, — парировал он. — Смотрю я ее редко, но сейчас, думаю, самое время.
Он потыкал в экран пальцем. Ульяна не дышала. Она чувствовала себя, как мышь перед удавом.
Минута молчания, еще одна… Потом Федор Евгеньевич тяжело вздохнул и отложил планшет.
— Ну что же. Все ясно.
— Кто? — с надеждой и страхом спросила Юлия Дмитриевна.
Свекор посмотрел прямо на Ульяну. Его взгляд был не злым, а каким-то разочарованным.
— Объясняйся, Ульяна.
Комната поплыла перед глазами. Громких упреков и криков не последовало. Была только оглушительная тишина, которую разорвал тихий, полный боли голос свекрови.
— Так это ты? И ты еще соврала мне в глаза?
Слезы хлынули из глаз Ульяны ручьем. Все защитные барьеры рухнули.
— Я испугалась! — вырвалось у нее. — Я не хотела! Это вышло случайно… Я так старалась штрудель сделать, как вы учили… Я задела рукой… Простите меня, пожалуйста! Я знала, как вы ее любите, и не знала, что делать…
— А склеить и спрятать, как последняя воровка, — это выход? — голос Юлии Дмитриевны дрогнул от обиды. — И соврать? Знаешь, Ульяна, разбить — это мог бы кто угодно. Я бы, может, и покричала сгоряча, но простила бы сразу. Со всяким бывает. А вот это… это подло. Это ложь. Мне теперь интересно, а в другой раз, если что-то серьезное случится, я могу тебе верить? Или ты снова соврешь и сделаешь вид, что ничего не было?
Эти слова ранили больнее любого крика. Ульяна понимала их правоту, и от этого было еще горше.
— Мама, прости… — это было все, что она могла выговорить.
В этот момент в квартиру вошел Виталий, заехавший после работы забрать жену.
Его взгляд перебегал с плачущей матери на осунувшегося отца и на свою жену, которая стояла, опустив голову, как приговоренная.
— Что здесь происходит? — спросил он тревожно.
Федор Евгеньевич молча показал на тарелку. Юлия Дмитриевна, не сдерживаясь больше, разрыдалась.
— Твоя жена… она разбила "Кобург" и склеила его, как какой-то хлам! А когда я спросила, она посмотрела мне в глаза и сказала, что не знает! А твой отец… он все по своей камере видел!
Виталий был в замешательстве. Он посмотрел на Ульяну с немым вопросом. Та лишь кивнула, не в силах вымолвить и слова.
— Мам, пап… — начал Виталий, пытаясь погасить конфликт. — Ну, она же не специально. Испугалась, растерялась. Боится она вас, вот и соврала.
— И это ее оправдывает? — резко спросил Федор Евгеньевич, впервые повысив голос. — Страх — плохой советчик, но не оправдание для подлости. В нашей семье всегда честно говорили о проступках. Все. И я, и ты, Виталий. Помнишь, как ты в десять лет мячом люстру разбил? Признался же сразу.
— Так меня тогда выпороли, — мрачно усмехнулся Виталий.
— Но ты усвоил урок! — отрезал отец. — И больше люстр не разбивал, и не врал.
Ссора длилась еще с полчаса. Ульяна уже почти не говорила, она просто стояла и слушала, как рушится ее репутация в глазах людей, которых она очень уважала.
Самый страшный упрек прозвучал опять от Юлии Дмитриевны, когда она уже уходила, дергано надевая пальто:
— Я простила бы разбитую тарелку, Ульяна. Сто раз простила бы. Я не прощаю ложь.
Они молча шла к машине, припаркованной к подъезду. Виталий шел следом, он не кричал, а был просто подавлен и молчалив.
— Ты чего не сказала сразу? — наконец, спросил он, не глядя на нее.
— Боялась, — прошептала она.
— Меня-то чего? Я бы с мамой поговорил, уладил все.
— Не только тебя… Ее. Ее взгляда и разочарования.
Дома они легли спать, отвернувшись друг от друга. Впервые за три года брака. Ульяна лежала и смотрела в потолок.
Она думала не о тарелке, а о тех словах, что сказала свекровь. "Я простила бы, если бы ты созналась".
И она понимала, что это — чистая правда. Разбитая вещь — это всего лишь вещь, даже если она стара и дорога как память. А вот разбитое доверие… Его склеить суперклеем было невозможно.
Прошла неделя. Напряжение немного спало, но осадок оставался. Ульяна избегала встреч со свекрами, ссылаясь на работу.
Как-то вечером раздался звонок в дверь. На пороге стоял свекор, Федор Евгеньевич.
— Виталий дома? — спросил он сухо.
— Нет, на тренировке.
— Тогда я к тебе.
Он прошел в гостиную, сел в кресло. Ульяна ждала, затаив дыхание, новой порции упреков.
— Принес тебе кое-что, — сказал Федор Евгеньевич и достал из сумки сверток. Это была та самая тарелка. — Выбрасывать ее Юля не велела. Говорит, рука не поднимается. Решили отдать тебе.
Ульяна смотрела на него, не понимая.
— Мне? Зачем?
— Чтобы напоминала, — коротко сказал он. — О том, что ложь всегда вскроется. И что доверие — штука хрупкая. Хуже этого "Кобурга".
Он встал, чтобы уйти, но на пороге обернулся.
— И камеру я, кстати, снял. Надоело мне следить за своей же кухней. Как-то не по-семейному это вышло. Выходит, я тоже был не прав.
Федор Евгеньевич ушел. Ульяна осталась сидеть с разбитой, безнадежно испорченной тарелкой в руках.
Она провела пальцем по шероховатому шву склеенного фарфора. Женщина поняла, что теперь ей предстоит долгая и кропотливая работа над тем, чтобы . залатать ту трещину, что оказалась куда страшнее, трещину в отношениях со свекрами.