Телефон коротко вибрировал на столе, но Лена боялась перевернуть его экраном вверх. Она сидела в офисном кресле, зажмурившись, и считала до десяти. Последние три месяца она жила в режиме «зомби»: подъём в шесть утра, литры кофе, бесконечные отчеты, правки от заказчика, снова кофе и такси домой далеко за полночь. Проект был адским, но на кону стояла годовая премия. Та самая, которая могла закрыть большую часть её собственной ипотеки или позволить, наконец, сделать ремонт в ванной, где плитка отваливалась при каждом чихе.
— Ну, чего ты тянешь? — усмехнулась коллега Ира, жуя яблоко за соседним столом. — Пришла смс-ка или нет? Всем уже упало.
Лена выдохнула, резко перевернула смартфон и нажала на уведомление от банка. Сумма с шестью нулями заставила сердце пропустить удар. Глаза защипало. Она сделала это. Она не просто выжила, она победила.
— Ес! — тихо, но с чувством выдохнула она, сжимая кулак. — Ира, я богата. Ну, относительно.
— Поздравляю! — Ира салютовала огрызком яблока. — Куда потратишь? Мальдивы? Шуба? Новый айфон?
— Досрочное погашение, — мечтательно протянула Лена. — Внесу всё в тело кредита, и платеж станет совсем смешным. А на остаток куплю себе кофемашину. Нормальную, рожковую. Надоело пить эту растворимую гадость.
В этот момент телефон снова ожил. На экране высветилось: «Мама».
Лена поморщилась. У мамы, Галины Петровны, было сверхъестественное чутьё. Она звонила именно в те моменты, когда у дочери появлялись деньги или свободное время, словно у неё в голове стоял специальный радар.
— Алло, мам, привет.
— Привет, доча. Ты на работе ещё? Голос какой-то замученный.
— Нет, уже собираюсь. Проект закрыли, выдыхаю.
— Ой, какая радость! — голос матери стал елейным, и Лена напряглась. — Значит, ты сегодня свободна? Приезжай к нам на ужин. Оленька приехала, пирог испекла с капустой, как ты любишь. Посидим по-семейному, отметим твой успех. Ты же говорила, что премию дадут, если всё сдашь.
Лена заколебалась. С одной стороны, хотелось просто упасть лицом в подушку и спать сутки. С другой — запах маминого пирога уже фантомно щекотал ноздри. Да и с сестрой Олей они виделись редко. Разница в пять лет (Оля была младшей) с возрастом стёрлась внешне, но не внутренне. Для мамы Оля всегда оставалась «маленькой», которую нужно опекать, а Лена — «ломовой лошадью», которая вывезет всё сама.
— Ладно, мам. Через час буду.
В прихожей родительской квартиры пахло жареным луком и какой-то затхлостью — смесью старой мебели и валерьянки. Галина Петровна встретила дочь в нарядном переднике, расцеловала в обе щеки.
— Проходи, проходи! Ой, худая какая стала, одни глаза остались. Ну ничего, сейчас откормим.
На кухне, за маленьким столом, накрытым клеенкой в цветочек, сидела Оля. Она вяло ковыряла вилкой в тарелке с салатом. Вид у сестры был вселенски скорбный.
— Привет, олигархам, — буркнула сестра вместо приветствия.
— Привет. С чего это я олигарх? — Лена села на табуретку, чувствуя, как напряжение, от которого она надеялась избавиться, снова нарастает.
— Ну как же, — вступила мама, гремя тарелками у плиты. — Ты же у нас в крупной фирме, начальник почти. Деньги лопатой гребешь. А Олечка... Эх.
Мать тяжело вздохнула и поставила перед Леной огромный кусок пирога. Аппетит пропал мгновенно.
— Что случилось-то? — спросила Лена, глядя то на мать, то на сестру.
Оля шмыгнула носом и демонстративно отвернулась к окну.
— Виталика сократили, — трагическим шепотом сообщила Галина Петровна. — Представляешь? Два месяца уже работу найти не может. А у них ипотека, двое деток... Вчера из банка звонили, грозились штрафами. Оленька вся на нервах, молоко даже пропало, младшего на смесь перевели, а она дорогая жуть.
Лена сочувственно кивнула, хотя про себя отметила, что Виталик, муж сестры, никогда особым рвением к труду не отличался. Его «сокращения» происходили с завидной регулярностью раз в полгода, обычно после конфликтов с начальством или просто приступов лени.
— Сочувствую. Но Виталик рукастый, найдет что-нибудь. В такси можно временно, или на стройку...
— Ты что! — возмутилась Оля, резко поворачиваясь. — У него спина больная! Какая стройка? И в такси он не пойдет, машину убивать. Он ищет достойное место, управляющим или менеджером.
Лена промолчала. Жевать пирог стало совсем трудно. Она понимала, к чему идет разговор, но надеялась, что пронесет. Не пронесло.
— Леночка, — мама села напротив, заглядывая ей в глаза тем самым взглядом, который в детстве означал, что сейчас придется отдать любимую куклу сестре, потому что «она же маленькая, она плачет». — Мы тут подумали... Тебе ведь премию дали? Большую?
— Дали, мам. Я работала по двенадцать часов без выходных три месяца.
— Да мы знаем, знаем, что ты трудяга, — отмахнулась мать. — Но ситуация критическая. У них квартиру могут отобрать. Им нужно сто пятьдесят тысяч срочно, чтобы закрыть просрочку и пару месяцев вперед оплатить, пока Виталик не устроится.
Лена замерла. Сто пятьдесят тысяч. Ровно половина её «пота и крови».
— Мам, я не могу, — твердо сказала она. — У меня свои планы. Я хочу досрочно погасить часть своей ипотеки. Я тоже плачу банку каждый месяц, если ты забыла.
— Ой, да какая у тебя ипотека! — всплеснула руками мать. — Однокомнатная клетушка! И платеж у тебя копеечный. А у Оли трешка! Им платить в три раза больше!
— Так зачем они брали трешку, если не тянут? — вырвалось у Лены. — Я брала то, что могла себе позволить.
— Не начинай! — стукнула ладонью по столу Оля. — Тебе легко говорить, ты одна живёшь, в своё удовольствие! Ни детей, ни мужа, только по кафешкам шляешься да наряды покупаешь. А мы семью строим! Нам расширяться надо было!
— Оля права, — поджала губы Галина Петровна. — Ты, Лена, эгоисткой растёшь. Мы семья, должны помогать друг другу. Сегодня ты поможешь, завтра — тебе.
Лена горько усмехнулась. «Завтра» не наступало никогда. Сколько она себя помнила, помощь всегда шла в одну сторону. Лена поступила на бюджет — молодец, значит, деньги, отложенные на учебу, пойдут на платное отделение для Оли, она же не добрала баллов. Лена нашла подработку на каникулах — отлично, купим Оле зимнюю куртку, а ты в старой походишь, она еще крепкая.
— Мам, у меня нет лишних денег. Эти деньги — моя подушка безопасности. И мой ремонт в ванной. Я три года моюсь и боюсь, что плитка на голову упадет.
— Плитка! — воскликнула мать, словно Лена сказала какую-то непристойность. — У сестры детей на улицу выгонят, а она о плитке думает! Бессердечная ты!
В кухне повисла тяжелая тишина. Слышно было, как тикают старые ходики на стене.
— Продай эту машину и погаси долги брата... ой, то есть сестры! — вдруг выпалила мать, запутавшись в своих же требованиях, но тут же поправилась. — Нет, машину не надо, ты же без неё не можешь. Но премию отдай! Отдай свою премию сестре, у неё ипотека! А ты себе еще заработаешь, не переломишься. Ты сильная, умная. А Оленька... она не приспособлена к трудностям.
Эти слова стали последней каплей. «Ты сильная, ты вывезешь». Проклятие, которое висело над ней всю жизнь. Быть сильной — значит не иметь права на слабость, на помощь, на свои желания. Быть сильной — значит быть донором для слабых.
Лена медленно встала из-за стола.
— Нет.
— Что «нет»? — не поняла мать.
— Я не дам денег. Ни рубля.
— Ты... ты шутишь? — глаза Оли округлились. — Мам, скажи ей!
— Лена, сядь сейчас же! — голос матери зазвенел сталью. — Как ты смеешь так разговаривать? Родной сестре пожалела бумажек? Да чтоб они тебе поперек горла встали!
Лена почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Та ниточка, за которую мама дергала годами, вызывая чувство вины, вдруг истлела.
— Бумажек? — тихо переспросила Лена. — Мам, эти «бумажки» — это мое здоровье. Это мое зрение, которое садится. Это моя спина, которая ноет по вечерам. Это мои нервы. Почему Виталик не идет разгружать вагоны? Почему Оля не идет мыть полы, если прижало? Почему именно я должна оплачивать их амбиции жить в трехкомнатной квартире?
— Потому что у тебя есть, а у них нет! — аргумент матери был убийственно прост в своей несправедливости. — Бог велел делиться!
— Бог велел трудиться, — отрезала Лена. — Спасибо за пирог. Я ухожу.
— Если ты сейчас уйдешь и не дашь денег, можешь забыть дорогу в этот дом! — крикнула ей в спину мать. — Мне не нужна такая дочь! Жадная, черствая сухариха! В старости стакан воды некому будет подать, вот увидишь! Оля меня не бросит, а ты... ты сгниешь в своей «однушке» с деньгами в обнимку!
Лена обувалась дрожащими руками. Сердце колотилось где-то в горле. Хотелось плакать, кричать, оправдываться, но она молча застегнула молнию на сапогах.
Оля вышла в коридор, прислонилась к косяку и с ненавистью прошипела:
— Чтоб ты знала, мы уже рассчитывали на эти деньги. Мама сказала, что ты точно дашь. Мы уже обещали человеку долг вернуть. Ты нас подставила.
— Я вам ничего не обещала, — Лена выпрямилась, глядя сестре прямо в глаза. — И запомни, Оля: взрослые люди свои проблемы решают сами. Привет Виталику. Пусть спину лечит.
Она вышла в подъезд и захлопнула дверь. За спиной слышались причитания матери, но звук шагов по бетонной лестнице заглушил их.
На улице шёл мокрый снег. Лена села в свою машину — старенький «Форд», который давно просился на покой, — и просто сидела минут десять, сжимая руль. Телефон разрывался от сообщений. Сначала писала мама: проклятия чередовались с мольбами одуматься. Потом Оля прислала фото плачущих детей с подписью: «Смотри, кого ты обидела». Потом даже Виталик, который обычно стеснялся просить напрямую, прислал короткое: «Лен, ну по-братски, выручи, верну через месяц, зуб даю».
Лена заблокировала их всех. Одного за другим. В черный список. Впервые в жизни.
Было страшно. Казалось, сейчас небо упадет на землю. Как это — заблокировать маму? Как это — отказать семье? В голове звучал мамин голос: «Эгоистка».
Но вместе со страхом приходило странное, забытое чувство. Ощущение легкости. Словно с плеч сняли рюкзак с камнями, который она тащила с первого класса.
Она завела двигатель и поехала не домой, а в круглосуточный строительный гипермаркет.
Прошло два месяца.
В ванной пахло свежей затиркой и новой мебелью. Лена стояла посреди сияющей белизной комнаты и любовалась. Плитка цвета морской волны, о которой она мечтала, идеально ровные швы, большое зеркало с подсветкой.
Она включила воду в новой душевой кабине. Теплая, приятная струя.
Телефон на стиральной машине пиликнул. Сообщение с незнакомого номера.
«Лена, это тетя Валя, соседка мамы. Позвони матери, у нее давление скачет. Она переживает».
Лена вздохнула. Манипуляции вышли на новый уровень — через посредников. Она знала, что с мамой всё в порядке, иначе тетя Валя написала бы что-то более конкретное. Просто деньги у Оли и Виталика закончились окончательно, и им нужен был новый спонсор.
По слухам, которые доносили общие знакомые, Виталик все-таки устроился охранником в супермаркет, а Оля пыталась продавать какую-то косметику через интернет. Квартиру они пока не потеряли — видимо, помогли родители Виталика или снова взяли микрозайм. Но это была уже не Ленина история.
Она набрала сообщение: «Тетя Валя, спасибо за заботу. У меня все хорошо. Если маме нужна врач — вызовите скорую. Денег нет». И, подумав секунду, стерла последнее предложение. Не надо оправдываться. Просто: «Если маме плохо — вызывайте врача».
Лена отложила телефон и зашла под душ. Вода смывала усталость рабочего дня. Завтра будет новый проект, новые задачи. Она заработает еще. На машину, на путешествие, на жизнь. На СВОЮ жизнь.
И впервые за много лет она не чувствовала себя «проклятой», которая тянет лямку. Она чувствовала, что у неё, наконец-то, появилась настоящая семья. Это была она сама. И этого оказалось вполне достаточно.