Первое, что почувствовала Марина в доме свекрови была духота. Воздух был неподвижным, окна плотно закрыты, занавески пыльные. Всё было словно пропахшим пылью. Хотя свекровь казалась мирной и спокойной, Марина подумала, что здесь нечем дышать. На свадьбе она особенно внимания не обращала на её нрав и характер, заправляли торжеством и весельем Маринины родители и родственники, а свекровь сдержанно улыбалась, кивала, поднимала бокал сухой рукой с древним большим перстнем. Когда свекровь качала головой - её тяжелые серьги чуть не срывались с ушей. Они настолько растянули мочки, что казалось скоро выпадут за неимением петли на чем повиснуть.
Марина думала, что мама мужа стесняется. Немолодая спокойная женщина, не любит шумных вечеринок и конкурсы раздражают.
Она знала, что Вера Степановна - свекровь. В гости к ней приезжать нужно. Обязательно. Вышла замуж - принимай семью. Так думала Марина.
У себя дома свекровь была хранителем музея домашних ценностей. Женщина ходила по дому с гордой осанкой и холодными, всевидящими глазами, в которых читалось немое осуждение Марининого присутствия. Её сын, Алексей, её гордость и её собственность, привёл в этот дом Марину, а сам лениво развалился на промятом диване и включил телевизор.
Марина была из другого теста — художница, выросшая в свободной, шумной семье, где посуда могла неделю стоять в раковине, а главным украшением гостиной были её картины в рамах и незаконченные картины на двух мольбертах. Она прилетела с Алексеем на неделю отпуска вся в белом и оказалась «белой вороной» в небольшой семье строгих правил орлицы Веры Степановны и орлёнка - её сына.
Претензии начались в первый же день за ужином, который приготовила Вера Степановна.
— Ты неправильно режешь хлеб, — прозвучал её строгий голос. — Хлеб режут тонкими ломтиками, а не такими грубыми кусками.
— Мам, какая разница? — попытался вступиться Алексей. — Ты попросила, Маринка сразу делает.
— Разница всегда есть, Алешенька, — парировала Вера Степановна, и её взгляд, устремлённый на Марину, говорил: «Ты не уважаешь ни меня, ни мой дом, ни моего сына», — Если вот так пилишь хлеб, еще и такими ломтями - тебе наплевать на тех, кто его будет есть.
У Марины, как назло получалось кромсать, хотя она обычно владела своими руками и аккуратно справлялась с нарезкой.
Марина пыталась отгородиться иронией, молчаливым сопротивлением. Она привезла с собой краски, чтобы порадовать свекровь портретом, но Вера Степановна, морщась, отказалась. А когда она начала изображать натюрморт - вдруг начала проветривать квартиру, будто выгоняя дурной запах.
Марина сама выбрала и купила Алексею яркий шарф, и свекровь тут же увидела, сказала, что это безвкусица и подарила ему другой, «более качественный и солидный». Каждое действие Марины, каждая её мысль или фраза встречались стеной молчаливого или явного неприятия.
Свекровь то возмущалась отсутствию у Марины этикета, то выдавала ей всё новые и новые правила с ехидным выражением лица. А после ходила довольная, что смогла поставить Марину на место и указать на плохое воспитание. А сколько она приборов к обеды выкладывала, даже в ресторанах Марина столько не видела.
Алексей пытался проявлять любовь к жене и одновременно сыновью преданность матери, которая одна подняла его и выучила. Но уже на третий день его силы были на исходе. Марина на него тоже нападала, спрашивала, когда этот отпуск закончится и умоляла уехать скорее, а мама наоборот просила остаться подольше, но убрать свою белую невоспитанную женушку с её глаз, занять чем-нибудь, отправить в театр или в художественную галерею.
Перелом наступил на четвертый день. В дождливый четверг. Марина осталась дома, потому что взяла с собой только туфли, а не резиновые сапоги. Она начала чихать, в который раз жалуясь на пыльную мебель и занавески, а потом взяла тряпку и принялась протирать подоконники. Вера Степановна тоже взяла тряпку. Протирая пыль с самой дорогой своей реликвии — фарфоровой статуэтки павлина, работы каких-то известных только ей одной мастеров, — неловко повернулась и уронила сначала фигурку гжель, стоящую рядом, а потом и самого павлина. Павлин был тяжеленный, он полетел на пол и рассыпался в крошку с тихим, звенящим хрустом.
Марина услышала этот звук и бросилась подбирать с пола обломки. А Вера Степановна стояла над ней и крошками своей реликвии, и на её лице отчего-то не было ни злобы, ни высокомерия. Было лишь одно — абсолютное, детское отчаяние. Она смотрела не на осколки, а на голову Марины с хвостиком, которая в белом свитере испуганная, как заяц пыталась собрать эти кусочки, словно можно было её склеить.
Невестка не упрекнула: «Я же сразу сказала, что он стоит на краю и может свалиться кому-нибудь на голову». Не обрадовалась неуклюжести. Она быстро подбежала, встала на колени и начала собирать осколки.
— Не трогай! — голос Веры Степановны дрогнул. — Острые! Не надо, Марина. Бог с ним!
— Ничего, — успокаивающе ответила Марина. — Я умею, я её склею и замажу трещинки, а потом краской пройду. Всё склеим. Нормальный павлин. Издали незаметно будет. Только надо будет проветривать, окна открыть. Клей вредный.
Они просидели за столом несколько часов, две женщины, склеивая хрупкого павлина. И в эти часы Вера Степановна начала говорить. Сначала о том, как они пережили уход папы Алёшеньки, потом как она ухаживала за больной мамой после работы, как несколько раз переезжали. Как сын был единственным свидетелем её ночных истерик. Как мама воспитывалась, создавала для неё ту самую «правильную» жизнь, которую она пыталась выстроить и для сына.
А потом она заговорила о страхе, что не хотела отпускать сына учиться, а он взял и уехал с друзьями вопреки её наказу. И деньги не взял с собой, сам зарабатывал по вечерам. И о свадьбе, о которой он сказал лишь за неделю до торжества, потому что боялся - приедет и всё испортит. А она боялась. Хотела, чтобы сын вернулся и жил здесь с ней. Она и не знала, что такая белая своевольная девушка уведёт её мальчика в другой, непонятный мир.
— Я видела, как ты на него смотришь, — сказала Вера Степановна, не поднимая глаз от осколка в руках. — У тебя в глазах всё искрится, как целая прекрасная жизнь. А у меня только он и есть. Я хочу, чтобы сын жил рядом. И это неправильно. Я это знаю. Но я не умею больше приказывать ему. Всё теперь иначе.
Марина смотрела на её тонкие, дрожащие пальцы, пытающиеся подобрать нужный осколок, и впервые увидела в ней мать. Напуганную, одинокую, слишком рано состарившуюся, оставшуюся вдовой и всю свою любовь вложившую в сына.
— Но это вот павлин... Мы его с вами уронили, сломали. А мальчика вашего мы не будем ронять, чтобы потом склеивать, — тихо сказала Марина. — Мы же обе его любим. Я вас с сыном тогда нарисую, как смогу. Если сидеть и позировать не хотите. Вот постараюсь и напишу вам картину. Только сейчас улыбнитесь, чтобы я запомнила!
Вера Степановна подняла на неё глаза. В них стояли слёзы. Впервые за все время она попыталась ей улыбнуться, но вместо улыбки получилась гримаса.
— А ты сможешь... почаще привозить ко мне его? — выдохнула она.
— А вы сможете не приставать ко мне, когда я готовлю ужин со своими придирками? — улыбнулась Марина, — Вам же на самом деле всё равно, как я делаю, потому что как бы не сделала - будет не правильно!
Вера Степановна перестала критиковать. Марина стала иногда звонить ей и болтать просто так. О том, что у неё в жизни происходит. Они говорили о книжках, сериалах, о погоде и магнитных бурях, а однажды Вера Степановна даже попросила Марину нарисовать ей кошку и прислала фотографию.
Павлина они здорово склеили. Он снова стоял на своём месте. И еще один добавился, новый, турецкий. И шляпа появилась с павлиньими перьями. И халат цветастый тоже с павлинами.
Марина оставалась непонятной белой вороной. Она никогда не стала бы такой, как Вера Степановна. Но она научилась ценить простое общение и некоторые экспонаты, стоящие на полках, которые на её художественный вкус были безвкусными А Вера Степановна, глядя на смелые мазки портретов, которые писала невестка, начала понимать, что её сын сможет быть счастлив в мире, который устроен с Мариной, по правилам её семьи.
Однажды Марина заболела. Вокруг неё порхала мама, папа, сестра, приехал дядя-стоматолог. Алексей в панике позвонил матери. А та его выслушала, пару вопросов задала и сразу воскликнула:
— Похоже на мышиную лихорадку! Она могла есть или пить там, где были мыши? Вызывайте врачей скорее!
Марина действительно была, она писала картину в полях, где колосилась пшеница и зашла попить воды в сруб, который была там же. И не помыла кружку или руки.
Родители Марины даже собрались и поехали к свекрови низко кланяться. С гостинцами.
— Спасительница вы наша! — говорили они, восхищаясь, обнимая её.
— Никто и подумать не мог, думали простыла сильно! Как же вы нам помогли!
— Это опыт. — скромно отвечала Вера Степановна. — Я сама видела такие случаи, когда работала в молодости, и нас вывозили на сахарную свёклу. Там мышей была просто тьма. Хозяйственным мылом руки мыли и посуду прятали. Много было мышей и воронья. Видала и белую ворону. Такая красавица...