Стою я как-то у калитки, гляжу на горы. Солнце к закату клонится, а они, подлунные, так и пылают - Эльбрус двуглавый вдалеке, Бештау пятиглавый поближе да Машук одинокая. Засмотрелась я, не заметила, как казак Митрич, сосед наш, подошел.
- Красиво? - спрашивает, а сам улыбается в седые усы.
- Загляденье! - отвечаю. - Всю жизнь глядела бы.
- А ведь у каждой горы тут своя история, - присаживается Митрич на лавочку. - Хочешь, расскажу, откуда они, наши каменные великаны, пошли?
Жил да был, - начал Митрич, - царь Эльбрус. Могучий, гордый. А у него сын Бештау. Парень удалой, в бою - гроза, на пиру - душа. Полюбил он красавицу Машук. Сыграли свадьбу, а царь, хоть и благословил их, вскоре сына в дальний поход отправил. Сам же на невестку глаз положил. И замыслил черное дело. Пустил слух, будто сын его в бою пал. Машук, бедную, к венцу принудил.
Вернулся Бештау с дружиной, а ему весть: жена с отцом живет. Вскипел он яростью, поднял рать против родителя. Сошлись два войска. Грохот стоял такой, что птицы до небес взмывали. А когда отец с сыном лицом к лицу сошлись... Мечи их молниями сверкали. Разрубил Бештау отцу голову надвое. Так и остался Эльбрус двуглавым. А царь, собрав последние силы, рассек сына на пять частей.
Упал Бештау замертво. Подбежала к нему Машук , взглянула на любимого да в сердце себя кинжалом ударила. От таких дел земля возрыдала, и выросли на том месте горы - великаны.
- Вот, — Митрич на Эльбрус показал, - царь могучий, на две главы рассеченный - 5642 метра. А вон Бештау пятиглавый - 1401 метр. И Машук одинокая - 993 метра. Стоят века, нам на память.
Помолчали мы с ним, любуясь закатом. А потом Митрич добавил:
- На Машуке-то вышка телевизионная стоит. 112 метров. С вершины в ясный день и Эльбрус виден, и весь Кавказский хребет как на ладони. А Бештау и вовсе самой высокой горой в наших краях слывет.
- Спасибо, Митрич, - говорю. - Теперь по-другому на них глядеть буду.
- На здоровье, - кивает старик. - Помни: горы, они как живые. У каждой свой нрав, своя судьба.
И вот стоят они с тех пор - застывшая боль, обращенная в камень. Эльбрус в вечном раскаянии, Бештау в вечном гневе, Машук в вечной печали.
А мы, живые, смотрим на них и понимаем: самые высокие горы вырастают из самых глубоких ран. И, может быть, не случайно именно здесь, где когда-то кипели человеческие страсти, теперь царят вечные снега - как напоминание о том, что любовь и предательство, верность и обман способны пережить даже тысячелетия.
Горы молчат. Но их молчание красноречивее любых слов.