— Они хотя бы раз произнесли слово «спасибо»?
Голос Анны прозвучал тихо, почти бесплотно, но в звенящей тишине, наступившей после того, как входная дверь с грохотом отсекла внешний мир, он резанул Дмитрия по оголённым нервам. Он с наслаждением рухнул на диван, утопая в подушках, и блаженно прикрыл глаза. Трёхдневный марафон под кодовым названием «нашествие родни» был окончен. Адский калейдоскоп из зычных голосов, запаха перегара, бесконечного пережёвывания пищи и шарканья чужих тапочек наконец-то покинул их обитель. Можно было выдохнуть.
— Ань, ну не начинай, а? Ты же знаешь их породу, они люди от сохи, деревенские. Им чужды эти ваши городские реверансы. Они благодарность иначе выражают, делом.
Он не смотрел на неё. Взгляд его блуждал по полю битвы, которое ещё недавно было их элегантной гостиной. Сейчас она напоминала привокзальный буфет после налёта саранчи. На полированной глади журнального столика, который Анна натирала до зеркального блеска, застыла липкая лужица компота с островками хлебных крошек. Рядом высилась Вавилонская башня из тарелок с присохшим майонезом и жирными разводами селёдочного масла. На пушистом бежевом ковре, её гордости, расплылось зловещее багровое пятно — дядя Миша вчера, хохоча над сальной шуткой, широким жестом опрокинул бокал «Каберне».
Анна не шелохнулась. Она стояла посреди этого хаоса, прямая, как струна, и взгляд её был прикован к тарелке, на которой сиротливо белела обглоданная куриная кость в соседстве с салфеткой, отмеченной морковным поцелуем тёти Любы.
— Делом, говоришь? Это каким же? Уж не тем ли, что твоя тётушка, поймав меня в коридоре, сунула мне в руки свой пахнущий нафталином узел и велела перестирать шерстяные носки вручную, потому что «машинка испортит, а у тебя руки молодые, не отсохнут»? Или тем, что дядя Миша, шлёпая на кухню за добавкой, хлопнул меня пониже спины и назвал «шустрой бабёнкой»? Это, по-твоему, деревенская благодарность, Дима? Или я чего-то не догоняю?
Она говорила всё так же тихо, без истерики, но каждое слово падало, как свинцовая капля. Дмитрий поморщился, словно от внезапной зубной боли, и наконец оторвал взгляд от разрухи.
— Ну, перебрал дядя Миша, с кем не бывает. Он же без задней мысли, по-родственному. А с носками... тебе что, сложно было? Она женщина в возрасте, давление, суставы крутит. Ты молодая, здоровая. Могла бы и уважить старость.
— У неё суставы болят таскать баулы с нашими продуктами и твоим дорогим коньяком к себе в деревню. А у меня, выходит, ничего не болит — стоять у мартеновской печи с рассвета, чтобы накормить эту орду, а потом до полуночи драить за ними горы посуды, потому что никто и пальцем не пошевелил, чтобы убрать за собой?
Она подошла к столу и двумя пальцами, с нескрываемой брезгливостью, подцепила липкую рюмку. Посмотрела сквозь мутное стекло на мужа. Он сидел, развалившись, и уже уткнулся в телефон, скролля ленту соцсетей. Он уже сбежал — от разговора, от неё, от этого свинарника. Он был в своей ракушке. Он отбыл повинность, принял родню, выпил с ними. Миссия выполнена. Разгребать авгиевы конюшни — её удел. Как всегда.
— Я три дня не знала покоя, Дима. Спала урывками. Готовила, подавала, мыла, снова готовила. Я чувствовала себя не хозяйкой, а бесплатной прислугой в дешёвой ночлежке. А ты... ты сидел и лыбился. Тебе было хорошо. Тебе было весело. Ты ничего не замечал. Или делал вид.
Дмитрий отложил гаджет и выпрямился. На лице проступило раздражение, сменившееся глухой злостью. Он воспринял её слова не как крик души, а как личное оскорбление, как плевок в сторону его «корней».
— А что я должен был замечать? Что ты слишком высокомерна, чтобы лишний раз улыбнуться моим старикам? Они люди простые, душа нараспашку. Что на уме, то и на языке. Это не твои рафинированные подружки, которые в глаза лестят, а за глаза ядом брызжут. Мои — настоящие.
Его слова стали последней каплей. Плотина терпения, которую Анна возводила три дня, рухнула. Она резко повернулась, и в её голосе зазвенела сталь.
— Простые? Настоящие? Твоя племянница Оля, двадцатилетняя кобыла, вытерла лицо с тонной штукатурки моим парадным полотенцем, оставив на нём рыжие разводы, а потом швырнула его на пол и потребовала свежее. Это простота? Твой крестник влез в мой ноутбук и накачал вирусов, а когда я сделала замечание, твоя мать заявила, что мне жалко для дитятки. Это открытость? А твой «душевный» дядя Миша, который вчера орал, чтобы я нашла пульт, пока я, сгибаясь, ставила перед ним горячее? Это что, Дима?
Она перевела дыхание и продолжила, выплёскивая всё, что накипело.
— А помнишь тост твоей мамы? «Борщец у тебя, Анюта, съедобный. Почти как мой, только жирку бы поболе, чтоб ложка стояла». И вся родня закивала, глядя на меня с такой снисходительной жалостью, словно я не хозяйка, а неумеха-первоклашка. Они не благодарили, Дима. Они оценивали. Инспектировали. Каждый шаг, каждый кусок. И вердикт был один: «старается, но не дотягивает».
Дмитрий вскочил. Лицо его налилось кровью. Он слышал не боль жены, а атаку на свою семью.
— Да они шутили! У тебя что, чувство юмора атрофировалось? Ты всё в штыки! Вечно с кислой миной, будто одолжение делаешь! Ты их сразу невзлюбила, потому что они деревенские, а ты у нас городская фифа, голубая кровь!
Он кричал, размахивая руками. Он видел только свою правду: он привёз семью в свой дом, а жена строит из себя оскорблённую невинность.
— Я не смотрю на них свысока! — её голос хлестнул, как кнут. — Я смотрю на них как на людей, которые три дня вытирали ноги о моё гостеприимство в моём доме! А ты... ты не просто молчал. Ты потакал им! Каждое твоё «да ладно», каждое «они же свои» было ножом в спину!
— Хватит! — рявкнул он, наступая на неё. — Это моя семья! Понимаешь? Моя! И они такие, какие есть! Я от них не отрекусь! И если тебе что-то не нравится — это твои проблемы!
— Твои проблемы... — Анна повторила это эхом, и на губах её заиграла жутковатая, мёртвая усмешка. Этот смешок взбесил Дмитрия больше любой истерики.
— Чего лыбишься?! Я дело говорю, а ей смешно? Ты всегда считала себя выше их! Всегда! Я это с первого дня чуял!
Он вошёл в раж, вытаскивая из памяти старые обиды, которые, оказывается, лелеял годами.
— Помнишь, как мы первый раз к матери поехали? Твоё лицо, когда она чугунок с картошкой на стол бухнула и огурцы в банке? Ты эту картошку вилкой ковыряла, как будто там отрава! Улыбалась, хвалила, а в глазах читалось: «дикость, как это жрать можно». Они всё видели, Аня! Они не дураки! Промолчали из вежливости, которой у тебя нет!
Он бил по больному, стараясь унизить, выставить её лицемеркой.
— Моя родня интриг не плетёт. Не нравится — скажут в лоб! Весело — ржут на всю ивановскую! Они не ходят с постными рожами, проверяя чистоту вилок! Они — живые! А тебе не понять, ты привыкла жить в своём стерильном коконе, где главное — «что люди скажут»!
Он остановился, переводя дух, и обвёл взглядом разгром. Но теперь в его глазах была не досада, а торжество.
— Да, они насвинячили! Да, они громкие! Да, без этикета! Потому что чувствовали себя дома! У сына и брата! И я хочу, чтобы так было всегда!
Анна молчала. Ярость выгорела, оставив после себя ледяную пустыню спокойствия. Она смотрела на него как на незнакомца. С любопытством энтомолога. Она видела не мужа, а чужого, потного мужчину, защищающего чужих ей людей от неё самой. В её доме.
Он принял её молчание за капитуляцию. И решил добить.
— Так вот, заруби себе на носу. Это моя семья. И они будут ездить сюда, когда захотят. И жить, сколько захотят. Потому что это и мой дом тоже. Не нравится — дверь там!
Он ткнул пальцем в сторону коридора. В комнате повисла тишина операционной. Всё было кончено. Анна медленно кивнула своим мыслям. Взгляд её скользнул по пятну на ковре, по грязной посуде, по лицу мужа. Пустота.
— Хорошо, — произнесла она так спокойно, что Дмитрий опешил. Он ждал криков, слёз. Но этот ровный тон сбил его с толку.
Анна прошла по комнате, обходя мусор. Подошла к серванту, где на стекле остался жирный отпечаток ладони, провела пальцем. Не глядя на Дмитрия.
— Они будут приезжать. Я поняла. Но уже не ко мне. И не сюда.
Дмитрий нахмурился, не понимая.
— В смысле «не сюда»? Это наш общий дом, я сказал!
Она повернулась. Взгляд прямой, холодный, как приговор.
— Нет, Дима. Этот дом — мой. Бабушка оставила его мне задолго до нашего знакомства. Ты здесь прописан, но собственник — я. Все эти годы я позволяла тебе играть в «наш дом». Я создавала уют для «нас». Но ты сам объяснил: это не так. Это перевалочная база для твоей родни. Бесплатный отель с прислугой.
Каждое слово — удар. Дмитрий открыл рот, но возразить было нечего. Факты — вещь упрямая.
— У тебя есть выбор, — продолжила Анна бесцветным голосом. — И ты его сделал. Тебе важнее комфорт твоих «простых» родственников. Отлично. Я не мешаю.
Пауза. И выстрел в упор.
— Чтобы твоей родни здесь больше духу не было, Дима! Я не нанималась в поломойки для твоего табора! Понял? Иначе — собирай вещи и езжай к ним, в деревню!
Она замолчала, глядя на него. Приговор окончательный.
— Ищи билеты. В один конец. Там тебя примут. Накормят картошкой, нальют самогона. Там свои. А здесь... здесь ты больше не живёшь. Собирай вещи. Свои. И уходи.
Она ушла в спальню, оставив его среди руин. Дмитрий стоял, оглушённый. Гнев испарился, оставив холодную пустоту. Он понял, что, защищая право родни гадить на ковёр, потерял всё. Дом, жену, комфорт. Ради одобрения дяди Миши. Он остался один на один с последствиями. И понял, что проиграл. Всухую.