Альдегид С-14 пах свежевыпавшим снегом и персиковой косточкой одновременно — сочетание настолько невозможное, что я на секунду зажмурилась, пытаясь разложить его на составляющие. В лаборатории стояла та особенная тишина, которая бывает только во время «слепых тестов», когда даже Зинаида Францевна переставала греметь своими склянками и причитать про больную спину.
Я покачала головой, делая пометку в журнале. Слишком резкий переход от верхней ноты к сердцу, никакой пирамиды не построишь. Для «Красной Москвы» не подойдет, разве что для одеколона попроще, какой-нибудь «Саши» или «Славянки».
Следующая пробирка — альдегид С-10 — должна была пахнуть цитрусами с легким металлическим призвуком. Я поднесла полоску к носу и...
Меня словно ударило в грудь. Горелая проводка, сырая могильная земля и полынь — такая горькая, что во рту мгновенно пересохло. Но главное — озон, густой и колючий, как перед грозой, только во сто крат сильнее. Я знала этот запах. Это был запах неминуемой беды, катастрофы, которая вот-вот случится.
Пробирка выскользнула из пальцев. Я успела отшатнуться, и она разбилась о кафельный пол, обдав мои туфли острыми осколками. Альдегид растекся прозрачной лужицей — совершенно без запаха, как я теперь поняла.
— Ирина Сергеевна, что с вами? — Зинаида Францевна уже суетилась рядом со шваброй. — Побледнела вся, как полотно. Небось опять на одних сухарях с утра?
— Ирочка, а что там было? — обеспокоенно спросила Алла, наша старший химик. — Перспективный образец был?
Я не успела ответить. Дверь лаборатории распахнулась, и запах усилился настолько, что пришлось ухватиться за край стола. В проеме стоял мужчина — высокий, в добротном, явно импортном костюме цвета маренго, с аккуратно зачесанными темными волосами. Лицо у него было усталое, но приятное — из тех лиц, что располагают к себе с первого взгляда. Только вот от него несло смертью.
— Простите, что без стука, — голос оказался неожиданно мягким, с легкой хрипотцой. — Я — Валерий Павлович Островский, ваш новый заведующий. Мне сказали, вы как раз проводите тестирование новой партии.
Алла первой пришла в себя:
— Ой, здравствуйте! Мы вас только завтра ждали! Я — Алла Михайловна, старший химик, это Зинаида Францевна, а это наша Ирочка, лучший «нос» института, между прочим!
Валерий Павлович улыбнулся, и от его улыбки стало еще страшнее. Потому что улыбка пахла медом и свежим хлебом — запахами искренней доброты. Как эти запахи могли исходить от одного человека одновременно?
— Очень приятно, — он протянул мне руку, и я, пересилив себя, пожала ее. Ладонь оказалась сухой и теплой, совсем живой. — Слышал о ваших способностях, Ирина Сергеевна. В Ленинграде до сих пор вспоминают вашу композицию для «Северного сияния».
— Так это ж три года назад было, на конкурсе молодых специалистов, — удивилась Зинаида Францевна. — Откуда ж вы знаете?
— Я тогда в жюри был, — просто ответил он и перевел взгляд на разбитую пробирку. — Неудачный образец?
— Да нет, просто... головокружение, — я наконец обрела голос. — Духота, наверное.
Он кивнул, но в его глазах — темно-карих, цвета крепкого чая — мелькнуло что-то похожее на понимание. Или мне показалось?
— Зинаида Францевна, откройте, пожалуйста, форточку. А я пока осмотрюсь, если не возражаете. Завтра официально приступаю, но хотелось бы войти в курс дела.
Следующий час превратился в пытку. Валерий Павлович методично знакомился с оборудованием, просматривал журналы, расспрашивал о текущих разработках. Алла млела от его внимания, даже наша вечно ворчливая Зинаида Францевна расцвела, когда он похвалил ее систему маркировки реактивов. А я сидела у открытой форточки и пыталась дышать ртом.
Запах беды следовал за ним, как шлейф дорогих духов. Только вот духи можно смыть, а это... Это было что-то иное. Что-то, вплетенное в саму его суть.
— Ирина Сергеевна, — он вдруг оказался рядом, и я вздрогнула. — Вы точно в порядке? Может, вам лучше сегодня пораньше уйти?
— Нет-нет, все хорошо, — я заставила себя улыбнуться. — Просто немного устала.
Он смотрел на меня секунду, другую, и мне показалось, что он видит меня насквозь — все мои страхи, всю панику, которую я едва сдерживала.
— Берегите себя, — тихо сказал он и отошел к Алле, которая уже раскладывала перед ним графики поставок.
Берегите себя. Господи, да это мне хотелось крикнуть ему: «Бегите отсюда! Немедленно! Что бы вы ни задумали, что бы ни скрывали — оно того не стоит!»
Потому что я знала: люди с таким запахом долго не живут.
Ну, или люди рядом с ними.
К концу дня я выяснила о Валерии Павловиче Островском все, что можно было выяснить, не выходя из лаборатории. Зинаида Францевна — ходячая энциклопедия институтских сплетен — выдала информацию с готовностью пулемета.
Тридцать пять лет, не женат («Представляете, Ирочка, такой мужчина — и свободен!»), переведен из Ленинградского НИИ по собственному желанию («Говорят, там какая-то темная история была, но подробностей никто не знает»), кандидат химических наук, специалист по синтезу душистых веществ. Живет один в ведомственной двухкомнатной квартире на Профсоюзной («Ему как ценному специалисту сразу выделили, без очереди!»).
— А почему из Ленинграда-то уехал? — спросила я, старательно протирая уже чистую колбу. — Там же и институт престижнее, и снабжение лучше.
Зинаида Францевна понизила голос до заговорщицкого шепота: — Вот это самое интересное! Нина из отдела кадров — мы с ней в одном доме живем — говорит, что в личном деле какая-то странность. Вроде как у него там несчастный случай был. Нет, не с ним самим — кто-то из коллег погиб. То ли с крыши упал, то ли под машину попал. А через месяц — еще один случай. Вот начальство и решило — подальше от греха.
Холодок пробежал по спине. Два несчастных случая подряд — это уже закономерность.
— Может, он их... — начала было Алла, но Зинаида Францевна всплеснула руками: — Да что вы, Аллочка! Разве похож? Такой интеллигентный, воспитанный. Видели, как он с нами разговаривал? Ни тени высокомерия, хотя мог бы — молодой еще, а уже завлаб.
Я промолчала. Внешность обманчива, это я знала лучше других. Сколько раз я чувствовала запах жестокости от милых старушек и аромат чистой радости от хмурых алкашей. Но здесь было что-то другое. Запах исходил не изнутри Валерия Павловича, а... окутывал его, как кокон. Как будто беда не в нем пряталась, а ходила за ним по пятам.
И еще одна странность: запах усиливался, когда он нервничал. Когда улыбался нам — слабел. Будто что-то питалось его тревогой.
— Ладно, девочки, по домам, — скомандовала Алла. — Завтра планерка в восемь тридцать, новый начальник представляться будет всему отделу.
Я собиралась медленнее всех, дожидаясь, пока лаборатория опустеет. Потом подошла к столу, где работал Валерий Павлович. Запах все еще висел в воздухе — полынь и озон, но теперь к ним примешивалось что-то еще. Что-то древнее и злое, от чего кожу словно присыпало ледяной крошкой.
На столе лежал забытый карандаш — простой, с обкусанным кончиком. Я осторожно взяла его и поднесла к носу. Дерево, графит, едва уловимый аромат мужского одеколона — «Консул», если не ошибаюсь. И все. Никакой полыни, никакого озона.
Значит, запах не от предметов, которых он касается. Тогда откуда?
— Забыли что-то?
Я подпрыгнула и выронила карандаш. В дверях стоял Валерий Павлович.
— Я... я думала, вы уже ушли, — пробормотала я, чувствуя, как краснею.
— Вернулся за портфелем, — он прошел к столу и поднял карандаш. — Дурная привычка — грызть, еще со студенчества осталась.
Мы стояли по разные стороны стола, и запах беды между нами сгустился настолько, что стало трудно дышать.
— Ирина Сергеевна, — он вдруг сказал очень серьезно, — вы ведь чувствуете что-то, правда? Что-то... необычное?
Я молчала, не зная, что ответить. Признаться? Но как объяснить то, что сама не понимаю?
— У вас редкий дар, — продолжил он, и в его голосе послышалась горечь. — Иногда это благословение. А иногда — не совсем. Особенно когда чувствуешь то, что изменить не в силах.
Он взял портфель и направился к двери, но обернулся: — Если ваш дар подсказывает вам держаться от меня подальше — послушайтесь его. Это будет... разумно.
И вышел, оставив меня одну в полутемной лаборатории с колотящимся сердцем и тысячей вопросов.
Разумно? Возможно. Но когда это я была разумной?
Ночь я провела без сна, ворочаясь на раскладушке в своей коммуналке и думая о странном запахе. Соседка Клавдия Петровна храпела за фанерной перегородкой, где-то капал кран, а я все пыталась понять — что же происходит с Валерием Павловичем Островским?
К утру я приняла решение. Если он опасен — нужно предупредить коллектив. Если в опасности он сам — нужно помочь. А для этого необходимо узнать правду.
План созрел простой: наблюдать и собирать информацию. Благо, в лаборатории это было несложно — новый начальник первые дни должен был вникать во все процессы.
Планерка началась ровно в восемь тридцать. Наш отдел в полном составе — двенадцать человек — собрался в конференц-зале с облупившейся зеленой краской на стенах и портретом Горбачева в углу.
— Товарищи, представляю вам нашего нового заведующего лабораторией синтеза — Валерия Павловича Островского, — объявил Семен Маркович, начальник отдела. — Валерий Павлович — опытный специалист, лауреат премии Совета Министров. Уверен, под его руководством мы выполним и перевыполним план по разработке новых ароматов!
Вежливые аплодисменты. Я хлопала машинально, все свое внимание сосредоточив на запахах. Сегодня к полыни и озону добавился еще один аромат — ржавого железа. Тревожный знак.
— Спасибо, Семен Маркович, — Валерий Павлович встал, и я заметила, как он с силой сжимает край стола, так что побелели костяшки пальцев. — Рад работать с таким опытным коллективом. Я ознакомился с вашими последними разработками — впечатляет. Особенно серия для «Дзинтарс». Но у меня есть несколько предложений по улучшению процесса...
Он говорил грамотно, по делу, без лишней воды. Предлагал действительно разумные вещи — реорганизацию системы хранения реактивов, новый график тестирований, совместный проект с текстильным комбинатом по ароматизации тканей. Коллектив оживился, особенно когда речь зашла о премиях за перевыполнение плана.
А я следила за его руками. Валерий Павлович то и дело сжимал и разжимал кулаки, и с каждым таким движением запах ржавчины усиливался. Словно его напряжение подкармливало что-то невидимое.
— ...и последнее, — он замялся на секунду. — Я предпочитаю работать допоздна, так что если будете задерживаться — не удивляйтесь, увидев свет в моем кабинете. Но вас я задерживать не собираюсь — у всех семьи, дела.
— А у вас разве семьи нету? — не удержалась молоденькая Леночка из группы анализа.
Валерий Павлович улыбнулся, но улыбка вышла грустной: — Пока не сложилось. Работа, знаете ли, требовательная дама.
После планерки я специально задержалась, делая вид, что записываю что-то важное. Народ расходился, обсуждая нового начальника («Симпатичный!», «Толковый мужик», «Может, хоть премию дадут к Новому году»), а я ждала.
Валерий Павлович вышел последним. Увидев меня, нахмурился: — Ирина Сергеевна, вы что-то хотели?
— Да, — я набрала в грудь воздуха. — Хотела спросить про проект с текстильщиками. Какие ароматы планируете?
Он расслабился: — Что-то ненавязчивое. Может, серия «Времена года»? Весна — ландыши и сирень, лето — скошенная трава и земляника...
— Осень — прелые листья и грибы? — не удержалась я от иронии.
— Почему бы и нет? — он неожиданно рассмеялся, и от его смеха повеяло корицей и ванилью. — Хотя для советского потребителя это может быть слишком... авангардно.
И тут я заметила: когда он смеялся искренне, запах полыни почти исчезал. Оставался только легкий след, как воспоминание.
Мы вышли в коридор, и тут случилось первое «происшествие».
Старая люстра — тяжеленная, сталинских времен, с хрустальными подвесками — вдруг качнулась и с грохотом рухнула вниз. Ровно на то место, где секунду назад стоял Валерий Павлович. Если бы я не схватила его за рукав, потянув на себя в порыве продолжить разговор...
Осколки хрусталя разлетелись по всему коридору. Из соседних кабинетов выбежали люди.
— Господи, что случилось? — Никто не ранен? — Давно пора было эту рухлядь менять!
Валерий Павлович стоял очень прямо и очень спокойно. Слишком спокойно для человека, которого едва не пришибло люстрой.
— Спасибо, — тихо сказал он мне. — Вовремя отвлекли.
Запах полыни стал таким густым, что я закашлялась.
— Это не я, — прохрипела сквозь кашель. — Это...
— Я знаю, — перебил он и громче добавил: — Зинаида Францевна, вызовите, пожалуйста, техничек и электрика. Нужно все убрать и проверить остальные светильники.
Следующие полчаса ушли на суету с уборкой и выяснением причин падения. Электрик Степаныч долго чесал затылок, разглядывая крепления: — Не пойму, как она упала-то. Вроде все на месте было, я же месяц назад проверял. Как будто... как будто кто выдернул.
Я поймала взгляд Валерия Павловича. В его глазах читалась усталость и что-то похожее на обреченность.
— Бывает, — сказал он. — Металл устал, наверное.
Но мы оба знали — дело было не в усталости металла.
_________________________________________________________________________
Продолжение следует...