Этот танец для той, кого я тайно любил все эти 10 лет. Сказал муж на нашей свадьбе. Он прошел мимо меня и пригласил на танец мою сестру. Все гости зааплодировали. Но потом я подошла к отцу, сидевшему за столом, и громко задала один вопрос, от которого муж поперхнулся, а сестру увезла скорая.
Но до того, как этот вопрос прозвучал, был праздник. Самый настоящий, громкий, пышный праздник, какой только можно было устроить в нашем городе. Свадебный зал ресторана «Золотой лев» гудел, как растревоженный улей. Сотни гостей, вся деловая, и светская элита нашего небольшого областного центра ели, пили, смеялись. Оркестр играл что-то легкое и ненавязчивое, хрустальные люстры заливали все вокруг теплым, золотистым светом, а официанты бесшумно скользили между столами, разнося шампанское и закуски. Катя Кирова сидела за главным столом, на месте невесты, в своем безупречном белом платье, и чувствовала себя экспонатом на выставке. Она улыбалась, кивала, принимала поздравления, но внутри нарастала глухая, необъяснимая тревога. Ее муж, Леонид Бельский, только что ставший ее мужем три часа назад, был великолепен.
Высокий, обаятельный, в дорогом костюме, он был душой компании. Он легко переходил от стола к столу, пожимал руки мужчинам. Целовал ручки дамам, и его заразительный смех разносился по всему залу. Он был идеальным зятем для ее отца, Арсения Кирова, амбициозные, хваткие, из хорошей, хоть и обедневшей семьи. Идеальный муж для нее, Катя, надежной, серьезной, старшей дочери, которая всю жизнь делала то, что от нее ждали. Она посмотрела на своего отца. Арсений Киров, седовласый и властный, сидел во главе стола, как король на троне. Он был доволен. Все шло по его плану. Его бизнес-империя, построенная на переработке продуктов питания, теперь была укреплена этим династическим браком.
Он изредка бросал на Катю одобряющие взгляды, и от этих взглядов ей становилось не по себе. словно ее только что успешно продали. Рядом с отцом сидела ее младшая сестра, Ева. Яркая, капризная, всегда бывшая центром всеобщего внимания. Сегодня она была в облегающем платье, цвета красного вина, которое выгодно подчеркивало ее фигуру. Ева скучала. Она лениво ковыряла вилкой десерт и бросала томные взгляды на Леонида. Катя привыкла к этим взглядам. Ева всегда смотрела так на все, что принадлежала Кате. Сначала на ее игрушки, потом на ее друзей, теперь на ее мужа. Но Леонид, казалось, не обращал на нее внимания. По крайней мере сегодня. Ведущий вечера, специально выписанный из Москвы, объявил тост от жениха.
Леонид подошел к центру зала, взял микрофон. Гости затихли, повернувшись к нему. Он обвел всех сияющим взглядом, который, однако, не задержался на Кате. «Дорогие друзья, дорогие родные!» Начал он, и его бархатный голос наполнил зал. «Я самый счастливый человек на свете. Сегодня я соединил свою жизнь с семьей Кировых. Семьей, которую я знаю и уважаю уже 10 лет. 10 долгих лет он сделал паузу, и в этой паузе было что-то театральное, наигранное. За эти годы многое произошло. Но все это время в моем сердце жила одна тайна.
Одна большая любовь. Гости одобрительно загудели. Какая романтика. Катя почувствовала, как к горлу подступает холодный комок. Она знала Леонида ровно 10 лет. Он пришел на их завод молодым специалистом сразу после института. Но она не помнила никакой тайной любви. Их отношения начались всего год назад, стремительно и как-то, по-деловому. Отец представил его как перспективного молодого человека, и все завертелось. «И я думаю, что именно сегодня, в этот самый важный день, я должен, наконец, быть честным. Перед всеми вами». И перед собой продолжал Леонид, повышая голос. Он посмотрел в сторону главного стола, но не на Катю. Его взгляд был прикован к Еве. «Этот танец, этот первый танец в моей новой жизни. Для той, кого я тайно любил все эти десять лет». Сердце Кати пропустило удар. «Что это? Какая-то дурацкая шутка. Розыгрыш». Оркестр заиграл медленную, нежную мелодию. Леонид, все еще с микрофоном в руке, пошел к главному столу.
Он шел прямо на нее. Катя уже начала приподниматься со своего места, запутавшись в складках свадебного платья, готовясь принять его руку. Но он прошел мимо. Он даже не взглянул на нее. Он прошел в метре от ее стула, оставив за собой шлейф дорогого парфюма и ледяного унижения. Он подошел к Еве. Ева расцвела. На ее лице не было и тени удивления. Только торжество. Она грациозно поднялась, протянула ему руку, и он повел ее в центр зала. Мир для Кати сузился до одной этой точки, ее муж кружит в танце ее сестру.
И в этот момент произошло самое страшное. Гости, они начали аплодировать. Сначала неуверенно, потом все громче и громче. Они ничего не поняли. Они решили, что это какой-то красивый жест, какая-то семейная традиция. Ах, как мило! Какой сюрприз! Так трогательно, танец с сестрой невесты. Неслось со всех сторон. Аплодисменты гремели, как похоронный марш по ее жизни. Катя сидела в своем белом платье, под этим золотым светом, и чувствовала, как рассыпается на миллионы осколков. Она видела улыбающееся лицо отца, который тоже аплодировал, одобряя этот фарс. Видела спину Леонида и счастливое лицо Евы у него на плече. Она была лишней на этом празднике.
Она была просто функцией, ширмой для чего-то другого. Хотелось закричать, убежать, разрыдаться прямо здесь, перед сотнями глаз. Но вместо этого внутри нее что-то щелкнуло. Что-то холодное, твердое и острое, как лед. Она вспомнила разговор с отцом двухмесячной давности. Его жесткие слова, его ультиматум. «Ты выйдешь за Бельского. Это не обсуждается. Он должен стать частью семьи. На нем висит долг, который может потопить и его, и нас, если всплывет не так, как нужно. Ты — гарантия». цемент для этой сделки. Тогда она не стала спорить. Она всегда была послушной дочерью. Но сейчас, сейчас все изменилось.
Сделка была заключена. Она свою часть выполнила. А они, они ее просто выбросили. Слезы высохли, так и не начавшись. Она медленно, очень медленно поставила свой бокал с шампанским на стол. Взяла другой, полный. Встала. Шум в ушах мешал ей слышать музыку и аплодисменты. Она видела только цель, своего отца. Она пошла к нему. Каждый шаг давался с трудом, словно она пробиралась сквозь толщу воды. Пышное платье цеплялось за ножки стульев. Гости расступались, удивленно глядя на невесту, которая покинула свое место.
Музыка все еще играла. Леонид и Ева все еще танцевали, не замечая ничего вокруг. Она подошла к главному столу. Встала прямо перед отцом. Он перестал аплодировать и посмотрел на нее с холодным раздражением. «Мол, чего тебе надо, не мешай». Катя глубоко вдохнула, набрала в легкие побольше воздуха и задала вопрос. Не крикнула «нет». Она сказала это громко, четко, чтобы услышал каждый в наступившей тишине зала, потому что музыка вдруг оборвалась на полуноте. «Отец!» Ее голос прозвучал ровно и холодно. Раз уж Леонид только что признался в любви к Еве, означает ли это, что ты прощаешь тот долг в пять миллионов рублей, из-за которого ты заставил меня выйти за него замуж, чтобы его покрыть? Время остановилось.
Аплодисменты замерли так резко, будто их отрубили ножом. Кто-то из гостей уронил вилку, и звон 3 металла о тарелку показался оглушительным. В зале воцарилась абсолютная, мертвая тишина. Все взгляды были прикованы к ней, к ее отцу, к танцующей паре, которая застыла в центре зала. Леонид поперхнулся. Он закашлялся так сильно, что согнулся пополам. Шампанское, которое он пил перед тостом, брызнуло ему в горло. Его лицо покраснело. Ева оторвалась от него. Ее глаза были широко раскрыты от ужаса. Она смотрела на Катю, потом на отца, потом на гостей.
Сотни пар глаз, еще минуту назад восхищенных, теперь буравили ее, как сверла. Публичное разоблачение. Не просто разоблачение Романа, а разоблачение того, что она была товаром в грязной финансовой сделке. Ее лицо стало белым, как скатерть. Она начала хватать ртом воздух, ее грудь судорожно вздымалась. «Я, я», — прохрепела она, и вдруг ее ноги подкосились. Она рухнула на пол, как подрезанный цветок. Началась паника. Кто-то закричал. Гости повскакивали со своих мест. Отец вскочил, опрокинув стул. «Врача! Срочно вызовите скорую!» Закричал он, бросаясь к Еве. Леонид, все еще кашляя, тоже подбежал к ней. Началась суматоха, беготня. Кто-то звонил по телефону, кто-то пытался привести Еву в чувство. Катя стояла на том же месте, сжимая в руке так и невыпитый бокал шампанского. Она смотрела на весь этот хаос, и в ее душе не было ни злорадства, ни удовлетворения. Только пустота.
Через 10 минут приехали медики. Они быстро и деловито уложили Еву на носилки. Она была без сознания. Когда ее проносили мимо Кати, один из фельдшеров бросил на нее быстрый, осуждающий взгляд. Словно это она во всем виновата. Носилки выкатили из зала. Леонид побежал за ними. И в этот момент Катя посмотрела на отца. Она ждала чего угодно, крика, обвинений, может быть, даже удара. Но она искала в его глазах хоть каплю поддержки. Она все еще была его дочерью. Арсений выпрямился. Он повернулся к ней, и его лицо было багровым от ярости. Он подошел к ней вплотную. Его глаза были ледяными.
Он схватил ее за руку выше локтя, его пальцы впились в ее кожу, как когти. «Ты глупая девчонка», – прошипел он так тихо, что никто, кроме нее, не мог услышать. В его голосе звенела ненависть. «Ты не его разоблачила, ты только что уничтожила эту семью». Он отшвырнул ее руку, развернулся и, не оглядываясь, быстрым шагом пошел к выходу, вслед за скорой помощью. Катя осталась одна. Посреди разрушенного праздника, в своем белоснежном свадебном платье, которое теперь казалось саваном. Гости смотрели на нее с осуждением, страхом и любопытством. Она была в центре всеобщего внимания, но никогда в жизни не чувствовала себя более одинокой. Семья только что вынесла ей приговор. Катя осталась одна.
Гости, подхваченные волной неловкости, спешно прощались и расходились, стараясь не встречаться с ней взглядом. Зал Золотого Льва, Еще 10 минут назад полной смеха и музыки стремительно пустел. Официанты беззвучно убирали со столов почти нетронутую еду. Праздник умер. Она поставила бокал на стол. Руки не дрожали. Внутри все было выжжено дотла, остался только холодный, звенящий пепел. Нужно было что-то делать. Куда-то идти. После официальной части семья и самые близкие друзья всегда собирались в малом банкетном зале, чтобы отметить события в узком кругу. Она была семьей. По крайней мере, она так думала до сегодняшнего вечера. Собрав подолом тяжелое, уже кажущееся чужим платье, она пошла к неприметной двери в конце коридора. Охранник, Степан, которого она знала много лет, преградил ей путь. Он не смотрел ей в глаза, его взгляд был устремлен куда-то в сторону, на богато украшенную стену. Екатерина Арсеньевна, Вам туда нельзя.
Его слова были тихими, почти виноватыми. Что значит нельзя, Степан? Голос Кати был ровным, без эмоций. Там моя семья. Арсений Петрович распорядился, он, наконец, поднял на нее глаза, и в них была смесь жалости и страха. Сказал, чтобы вас не пускали. Это был первый удар. Прямой, без обиняков. Ее вычеркнули. Она больше не была частью узкого круга. Она кивнула, не желая показывать этому человеку свое унижение. Развернулась и пошла к выходу. Гардеробщик молча подал ей легкое пальто, которое она накинула на плечи, поверх свадебного платья. На улице ее обдало прохладным ночным воздухом. Она поймала такси. «Куда?» — спросил водитель, с любопытством разглядывая в зеркало невесту без жениха. Катя назвала адрес новой квартиры, которую отец подарил им с Леонидом на свадьбу.
Их гнездышко. Ее новый дом. Поездка через ночной город была сюрреалистичной. Светящиеся витрины, редкие прохожие. Огни светофоров, все это казалось кадрами из чужого кино. Такси остановилось у новой элитной многоэтажки. Консьерж, вежливо поздоровавшись, открыл ей дверь. Она поднялась на лифте на свой этаж. Подошла к двери их квартиры номер 77. Вставила в замок свой ключ. Он не повернулся. Она попробовала еще раз. Потом еще. Бесполезно. Она подергала ручку. Заперто. Замок сменили. За то время, что она ехала сюда, кто-то уже успел приехать и сменить замок. Леонид. Или люди отца. Так быстро. Так безжалостно. Она прислонилась лбом к холодной металлической двери.
За этой дверью были ее вещи, ее одежда, ее книги. Часть ее жизни, которой ей только что отрезали доступ. В кармане пальто завибрировал телефон. Она достала его. На экране светилось имя «Отец». Она приняла вызов. «Слушаю. Ты где?» Голос отца был ледяным, деловым. Никаких эмоций. У двери своей квартиры, в которую не могу попасть. Это больше не твоя квартира. И не твоя работа. Катя молчала. «С завтрашнего дня ты уволена с завода», — продолжал он чеканить слова. «За публичный скандал, нанёсший ущерб репутации компании и семьи. Твои банковские счета заморожены. Все они были привязаны к корпоративным счетам, так что не пытайся снять ни копейки. Это всё. Больше не звони по этому номеру». В трубке раздались короткие гудки.
Он повесил трубку. Изгнание. Полное и окончательное. Без работы, без денег, без дома. Она медленно опустилась на пол в пустом коридоре, прислонившись спиной к стене. Свадебное платье расплылось вокруг нее белым облаком. Нужно было кому-то позвонить. Должен же быть хоть кто-то. Она нашла в контактах номер Николая Ивановича, давнего партнера отца по бизнесу. Он знал ее с детства. всегда называл Катюшей. Он ответил после третьего гудка. «Алло, Николай Иванович, это Катя, Кирова». На другом конце провода повисла тяжелая пауза. «Катя? Я сейчас очень занят», быстро проговорил он. «Не могу говорить». И повесил трубку, не дослушав, не спросив, что случилось. Она почувствовала, как по щеке катится первая слеза. Она стерла ее тыльной стороной ладони.
Нельзя раскисать. Она набрала другой номер. Марина Сергеевна. Подруга ее покойной матери, которая на каждой встрече обнимала ее и говорила, как она похожа на маму. «Да, Катенька». Ее голос звучал встревоженно. Видимо, слухи уже поползли по городу. «Марина Сергеевна, здравствуйте. У меня случилась беда. Мне негде переночевать. Можно я?» Линия вдруг оборвалась. Катя посмотрела на экран. Вызов завершен. Она перезвонила. Абонент был недоступен. Ее заблокировали. Вот и все. Весь ее мир, такой стабильный и предсказуемый, перестал существовать в течение одного часа. Она была парией. Токсичным активом, от которого все спешили избавиться. Она встала. Нужно было идти. Но куда? И тут в ее памяти всплыл образ.
Старый дом на окраине города, заросший диким виноградом. Дом, в который отец строжайше запретил ей когда-либо ходить. Дом ее тети, Зинаиды Кировой, старшей сестры отца, с которой он не разговаривал уже лет 20. Она – яд для этой семьи. Забудь о ее существовании, сказал он ей однажды, когда Катя была еще подростком. Сейчас этот яд был ее единственной надеждой. Она вышла на улицу. Начался дождь. Мелкий, холодный, противный. Он тут же начал пропитывать тонкую ткань пальто и свадебного платья. Она шла пешком. Денег на такси не было, а просить водителя подвезти бесплатно было выше ее сил. Она шла через весь город, и ее свадебный наряд превращался в мокрую, грязную тряпку. Каблуки стучали по мокрому асфальту.
Люди, редкие прохожие, шарахались от странной фигуры невесты, бредущей под дождем в одиночестве. Макияж потек, оставляя на щеках темные дорожки. Через час она была на месте. Старый, но крепкий кирпичный дом, стоящий в глубине запущенного сада. В окнах горел свет. Она подошла к массивной деревянной двери и постучала. Дверь открыла высокая, худая женщина, с седыми волосами, собранными в тугой пучок. Зинаида. Она была очень похожа на отца, те же резкие черты лица, но глаза смотрели иначе, не властно, а пронзительно, будто видели человека насквозь. Она посмотрела на Катю, на ее мокрое платье, на размазанную тушь. На ее лице не отразилось ни удивления, ни жалости. «Я ждала, когда кто-нибудь из детей Арсения наконец-то увидит правду», — сказала она ровным, спокойным голосом.
«Заходи. Простудишься». Внутри дом был простым, но уютным. Пахло сухими травами и старыми книгами. Зинаида дала ей большое махровое полотенце и старый, но теплый халат. Пока Катя переодевалась в ванной, она заварила чай. Они сидели на кухне. Катя молча пила горячий, сладкий чай, пытаясь согреться. «Итак, он тебя вышвырнул, это был не вопрос, а утверждение». Зинаида смотрела на нее своими ясными, холодными глазами. Катя кивнула. «Он сказал, что я разрушила семью». Из-за какого-то долга Леонида Зинаида горько усмехнулась. «Бедная, наивная девочка. Ты до сих пор думаешь, что дело в Леониде?» Катя подняла на нее глаза. «А в ком же еще?» Отец сказал, что у Бельского долг в пять миллионов. Что этот брак, способ связать его, заставить работать на семью, чтобы он отдал все до копейки.
Арсений всегда умел красиво врать, отрезала Зинаида. Она наклонилась к Кате через стол. Долг действительно был. Пять миллионов. Только это был не долг Леонида. Она сделала паузу, давая словам впитаться. Это был долг Евы. Твоей сестрички. У Кати перехватило дыхание. Что? Как? Очень просто, продолжила Зинаида безжалостно. Последние несколько лет твоя сестра... вела двойную жизнь. Пока ты работала на заводе, контролируя качество продукции, она моталась в Москву. Шикарные отели, дорогие рестораны, брендовые шмотки. Она всегда хотела жить непосредством. Деньги она брала у микрокредитных организаций. Под бешеные проценты. Когда долг вырос до 5 миллионов, и кредиторы пригрозили прийти к Арсению, он пришел в ярость. Но Ева, его сокровище, его любимица.
Он не мог допустить скандала вокруг ее имени. Зинаида откинулась на спинку стула. А тут подвернулся Леонид. Амбициозный, красивый, из хорошей семьи, но без гроша за душой. Идеальный кандидат. Арсений предложил ему сделку. Он гасит долг Евы, а Леонид женится. Но не на Еве, нет. Ева должна была остаться чистенькой. Он должен был жениться на тебе. На надежной, послушной Кате, которая никогда не задает лишних вопросов. Таким образом, он привязывал Леонида к семье, делал его обязанным. А ты, ты была платой в этой сделке. Залогом. Мир снова перевернулся. Предательство оказалось гораздо глубже, гораздо уродливее, 7 чем она могла себе представить. Она была не просто униженной невестой.
Она была разменной монетой в операции по спасению репутации своей сестры. Катя сидела, опустив голову. В ней не было сил даже на гнев. Только глухая, всепоглощающая боль. «Что же мне теперь делать?» Прошептала она. Зинаида помолчала, внимательно глядя на нее. Потом встала, подошла к старому комоду и достала из ящика что-то маленькое. Она вернулась и положила на стол перед Катей старой, потемневший от времени ключ на простой веревочке. Для начала перестать считать себя жертвой. Твоя мать не была дурой, Катя. Она видела, что из себя представляют твой отец и сестра. Она оставила тебе инструменты. Катя смотрела на старый ключ, лежащий на кухонном столе. Он был тяжелым, настоящим, из тех, что уже давно не делают. Инструменты. Слово «тете» эхом отдавалось в голове.
Она взяла ключ, и холодный металл, казалось, передал ей частичку своей твердости. «Что это за квартира?» — спросила она, поднимая глаза на Зинаиду. «Небольшая студия в старом районе, на улице Речников», — ответила та, убирая чашки. «Твоя мать купила ее задолго до своей смерти. В тайне от Арсения. Говорила, что это ее убежище. Место, где она могла дышать и думать без его вечного контроля». он так и не узнал о ней. После ее смерти я продолжала платить по счетам, чтобы квартиру не отняли. Знала, что однажды она может понадобиться. Катя переночевала у тети в маленькой комнате для гостей. Она не спала. Она лежала и смотрела в потолок, прокручивая в голове события последних суток. Унижение, изгнание, предательство. А теперь это тайна, оставленная матерью. Утром Зинаида дала ей немного денег, на первое время и простую одежду, темные брюки и серый свитер, которые когда-то принадлежали ее дочери.
Переодевшись из теткиного халата, Катя впервые за много часов почувствовала себя хоть немного собранной. Свадебное платье, грязное и скомканное, осталось лежать бесформенной грудой в углу. «Адрес я тебе написала», — сказала Зинаида на прощание. «Иди, Катя! И помни, твоя мать была самым сильным человеком, которого я знала». гораздо сильнее твоего отца. Добираться пришлось на автобусе. Она села у окна и смотрела на проплывающий мимо город, который больше не был ее. Вот кондитерская, где они с отцом ели мороженое, когда она была маленькой. Вот театр, куда Леонид водил ее на первое свидание. А вот и массивное серое здание их завода, кировские продукты, где она проработала последние 15 лет».
Все это теперь было частью чужой жизни. Дом на улице Речников оказался обычной пятиэтажной хрущевкой с обшарпанным фасадом. Никаких консьержей и блестящих холов. Катя поднялась по гулкой лестнице, на третий этаж нашла дверь номер 24. Сердце колотилось. Она вставила старый ключ в замочную скважину. Он повернулся с громким, ржавым скрежетом. Дверь открылась, и Катя шагнула в прошлое. Квартира была крошечной, но идеально чистой. Воздух был спертый, пахло пылью и временем. Простая мебель, диван-кровать, платяной шкаф, письменный стол у окна, маленькая кухня за занавеской. Все стояло на своих местах, покрытое тончайшим слоем пыли. Словно хозяйка вышла на минутку и вот-вот вернется. На стене висел отрывной календарь, застывший на дате десятилетней давности, дне смерти ее матери.
Катя медленно прошла по комнате, проводя рукой по поверхности стола. Что она искала? Какие инструменты? Она открыла шкаф. Там висело несколько простых платьев матери, ее старое пальто. На полках лежали стопки книг. Ничего необычного. Ее взгляд упал на письменный стол. Он был пуст, за исключением старой настольной лампы. Она подергала ящики. Верхние два были не заперты. Внутри – пачки чистой бумаги, ручки, канцелярские скрепки. Все как у человека, который ценил порядок. А вот нижний ящик был заперт. Катя снова достала ключ, который дала ей Зинаида. Он не подходил. Она попробовала покрутить его так и эдак, но безрезультатно. Разочарование подступило к горлу. Неужели все зря? Она села на стул и огляделась.
Ее взгляд снова упал на календарь. Десять лет. Она подошла к нему, коснулась пожелтевшего листка. И вдруг заметила, что за календарем, на обоях, есть крошечная царапина. Словно что-то прятали. Она осторожно отогнула уголок календаря. К стене на кусочке скотча был приклеен маленький ключик от мебельного замка. Ее руки слегка дрожали, когда она вставляла этот ключик в замок нижнего ящика. Он щелкнул. Она выдвинула ящик. Внутри лежала одна единственная вещь. Толстая бухгалтерская книга в твердом темно-зеленом переплете. Леджер. Катя достала его, положила на стол. Это был не дневник. На первой странице, аккуратным, убористым почерком матери, было написано «Учет несоответствий». Производственный цех номер два. Она начала листать.
И с каждой страницы ее охватывал холод.
Это была мотикилос, то есть скрупулезная, дотошная запись всех производственных аномалий за последние два года жизни ее матери. Даты. Номера партий, наименование продукции. И две колонки, официальная причина списания и фактическая судьба товара. Запись от 15 марта. Продукт, тушенка говяжья, высший сорт. Партия номер 481. Списано 800 банок. Официальная причина нарушение герметичности упаковки при транспортировке. А рядом, в другой колонке, продано через ИП «Васильев А.В.» наличный расчет. Сумма передана А.П. Кирову. Запись от 29 апреля. Продукт «Сгущённое молоко». Партия номер 512. Списано 1200 банок. Официальная причина производственный брак, несоответствие госту пожирности. Рядом, продано на городской рынок. Наличный расчет. Сумма передана А.П. Кирову. Итак, страница за страницей. Десятки записей. Сотни тысяч единиц продукции, которые по документам завода, проходили как брак, порча, бой, а на самом деле продавались налево, за наличные.
Это была целая подпольная бизнес-империя, работавшая параллельно с официальной. Ее отец годами обворовывал собственное предприятие. Она, как начальник отдела контроля качества, ничего не видела. Или не хотела видеть. Она верила документам, которые он ей подсовывал. Катя закрыла книгу. Вот он, инструмент. Не просто доказательство воровства. Это было оружие. Но она не знала, как им воспользоваться. Эти записи были просто цифрами. Нужен был кто-то, кто мог бы подтвердить, как именно эти огромные партии списанного товара могли незаметно покинуть склады. Кто-то изнутри. И она вспомнила. Семен. Семен Игнатьевич. Суровый, неразговорчивый бригадир склада, работавший на заводе еще до ее рождения.
Он единственный на планерках, осмеливался спорить с ее отцом, за что тот его ненавидел и и постоянно грозился уволить. Но не увольнял, потому что лучше семена работу складов не знал никто. И самое главное, Семен очень уважал ее мать. Он часто говорил Кате, твоя мать была человеком с совестью. Редкое качество. Она нашла его номер в старой записной книжке своего телефона. Позвонила. Семен ответил не сразу. Его голос в трубке звучал устало и настороженно. «Семен Игнатьевич», Это Катя Кирова. Катя, он замолчал.
Слышал я, что у вас там стряслось. Сочувствую. Мне нужна ваша помощь, быстро сказала она. Это очень важно. И это касается моей матери. Упоминание матери сработало. Что такое? Я не могу говорить по телефону. Давайте встретимся. Где-нибудь, где нас не увидит. Он помолчал, обдумывая. Хорошо. Через час. На старой автостанции. У платформы номер 7. Автостанция была шумным, суетливым местом. Идеально для того, чтобы затеряться в толпе. Катя приехала заранее, села на скамейку, крепко прижимая к себе сумку, в которой лежал Леджер. Она чувствовала смесь страха и надежды. Семен был ее единственным шансом. Он появился ровно в назначенное время. Но это был не тот Семен, которого она знала. Он выглядел испуганным.
Его глаза бегали, он постоянно озирался по сторонам. Он подошел к ней, но не сел рядом. «Говори быстро», — бросил он, не глядя на нее. «Семен Игнатьевич, я нашла кое-какие записи моей матери», — начала она, открывая сумку. Они доказывают, что отец годами продавал продукцию со склада налево. «Вот, посмотрите». Она хотела достать книгу, но он отшатнулся от нее и как от прокажённой. «Не надо», — пробормотал он, поднимая руки. «Я не могу». «Что значит не можете?» Катя не верила своим ушам. «Это же шанс всё исправить. 10 Восстановить справедливость. Ради памяти моей матери». Он, наконец, посмотрел ей в глаза, и в его взгляде была отчаянная мольба. «Я не могу, Катя». «Арсений Петрович, он только что меня повысил». Катя замерла. «Что?» «Я теперь новый начальник отдела контроля качества», — сказал он, и каждое слово давалось ему с видимым трудом. «Твое старое место занял.
С окладом в три раза больше. У меня жена больная, внуки. Я не могу. Прости». Он развернулся и, не оглядываясь, пошел прочь, быстро растворяясь в толпе пассажиров, спешащих на свой автобус. Катя осталась сидеть на скамейке, одна посреди шума и суеты чужой жизни. Ее последняя надежда только что ушла, оставив ее в полном и абсолютном одиночестве. Катя так и осталась сидеть на скамейке. Автобусы приезжали и уезжали, люди спешили, суетились, а она сидела неподвижно, прижимая к себе сумку с бесполезным теперь сокровищем. Предательство Семена было хуже, чем удар отца. Отец был врагом, от него можно было ждать чего угодно. Но Семен, он был последней ниточкой, связывавшей ее с прошлым, с памятью о матери, с верой в то, что порядочность еще существует.
И эту ниточку только что обрезали, купив ее за 30 сребряников, за ее же собственную должность. Она не знала, сколько просидела так. Очнулась, когда рядом остановился патруль полиции. Молодой сержант с сочувствием посмотрел на нее. «Девушка, с вами все в порядке? Вы уже часа два тут сидите, не двигаясь. Все в порядке?» Глухо ответила Катя, поднимаясь. «Я просто ждала. Уже ухожу». Обратный путь в дом Зинаиды показался еще длиннее. Ноги были ватными, в голове – туман. Она вернулась в старый дом на окраине. Как побитая собака. Зинаида встретила ее на пороге. Она ничего не спросила, ей все было понятно по лицу Кати. Она молча провела ее на кухню, налила еще чаю. Катя рассказала ей все.
Про испуганные глаза Семена, про его слова о повышении. Она ожидала, что тетя тоже расстроится, опустит руки. Но Зинаида только жала губы в тонкую, жесткую линию. «Я так и знала», — сказала она, и в ее голосе звенел холодный гнев. «Это его метод». Арсений не просто наказывает врагов. Он покупает друзей. Он находит слабое место человека, больную жену, ипотеку, страх перед нищетой, и давит на него, пока тот не сломается. Семен не предатель, Катя. Он еще одна его жертва. Но что же мне теперь делать? В голосе Кати прозвучало отчаяние. Без показаний изнутри этот леджер, просто бумажка. Зинаида встала и подошла к окну, заложив руки за спину. Если нельзя зайти через дверь, нужно искать окно. Есть еще один человек в этом городе, который ненавидит твоего отца так же сильно, как я.
А может, и сильнее. Кто это? Его зовут Павел Воронов, медленно произнесла Зинаида. Когда-то он был лучшим журналистом-расследователем в нашей области. Острый, зубастый, ничего не боялся. Пять лет назад он начал копать под одну из сделок Арсения по поставкам продуктов в воинские части. Он подобрался слишком близко. И что отец с ним сделал? Он не стал ему угрожать или подкупать. Это было бы слишком просто. Усмехнулась Зинаида. Арсений подстроил все так, будто Павел сам берет взятки за свои разоблачительные статьи. Подставные свидетели, сфабрикованные аудиозаписи. Павла с позором уволили. Главный редактор газеты, его лучший друг, публично от него отрекся. От него отвернулись все. Арсений не просто сломал ему карьеру. Он уничтожил его имя, его репутацию.
Он втоптал его в грязь. Катя слушала, и в ее душе зарождалась слабая надежда. «Где мне его найти? Боюсь. Сейчас он не в лучшем месте. Последнее, что я слышала, он пишет дешевые рекламные тексты в какой-то конторке под названием «Креатив Плюс». Находится в подвале старого дома быта. Найти «Креатив Плюс» оказалось несложно. Вывеска, сделанная из выцветшего пластика, висела над крутой лестницей, ведущей в подвальное помещение. Катя спустилась вниз. В нос ударил резкий запах дешевого табака, растворимого кофе и какой-то задхлости. В маленькой, заваленной бумагами комнате за старым компьютером сидел мужчина лет сорока. Худой, с кругами под глазами и трехдневной щетиной. Перед ним на столе стояла пепельница, переполненная окурками. «Вам чего?» — спросил он, не отрывая взгляда от монитора.
Слоганы для автомоек сегодня со скидкой. «Мне нужен Павел Воронов». Ну, считайте, что нашли, он наконец оторвался от экрана. Его глаза были усталыми и циничными. Чем обязан визиту приличной дамы в мой склеп? Катя подошла ближе и положила на его стол леджер матери. «Меня зовут Катя Кирова. И мне нужна ваша помощь». «Мой отец», он усмехнулся, увидев ее фамилию. «Кирова?» Дочка того самого Арсения Петровича? У вас семейные разборки? Извините, не интересует. Я больше не занимаюсь копанием в чужом грязном белье. Особенно в белье семьи Кировых. Мне хватило одного раза. Он демонстративно отвернулся к компьютеру. «Я знаю, что он с вами сделал», — настойчиво сказала Катя. «И у меня есть доказательства того, что он годами обворовывал собственный завод». Павел снова повернулся к ней.
В его глазах мелькнул интерес, но тут же погас. Доказательства, он скептически хмыкнул, но все же взял леджер и лениво пролистал пару страниц. Аккуратный почерк. Цифры, даты. И что это доказывает? Что твой папа не платил налоги с части прибыли. Мелкое налоговое мошенничество. В нашем городе этим занимается каждый второй бизнесмен. В суде он скажет, что это подделка. что обиженная дочка мстит. Ни один прокурор не подпишется под таким делом против Арсения Кирова. «Уходите, девушка! Не тратьте мое и свое время!» Он отодвинул книгу.
Катя почувствовала, как земля уходит из-под ног. Неужели и этот откажется? Отчаяние придало ей сил. «Нет. Вы не понимаете. Это не просто воровство». Она схватила книгу, лихорадочно листая страницы. Здесь есть система. Посмотрите на даты. Она ткнула пальцем в несколько записей подряд. Вот, 28 октября, последняя пятница месяца. Вот, 25 ноября, последняя пятница. 30 декабря, тоже последняя пятница. Они списывали огромные партии товара в один и тот же день каждый месяц. Это не может быть совпадением. Павел замер. Он взял леджер уже другим, более цепким движением. Он всмотрелся в даты, которые показывала Катя. Циничная маска на его лице начала трескаться. Он пролистал еще несколько страниц, его глаза быстро бегали по строчкам. Последняя пятница каждого месяца, пробормотал он себе под нос. В его потухших глазах загорелся огонек. Тот самый огонек азарта, который Арсений Киеров пытался потушить пять лет назад.
Он резко встал, отодвинув стул. «Подождите здесь». Он подошел к огромному металлическому шкафу в углу комнаты, долго копался в связке ключей, наконец открыл его со скрежетом. Шкаф был доверху набит старыми, пыльными папками и подшивками газет. Это был его личный архив. Все, что осталось от прошлой жизни. Он вытащил несколько толстых папок с надписью «Городские вести» за разные годы и бросил их на стол. пыль взметнулась в воздух. Он начал работать. Быстро, сосредоточенно, как хирург. Он открыл леджер на первой дате, указанной Катей, и начал перебирать пожелтевшие газетные листы. «Так, октябрь, десять лет назад, последняя пятница», – бормотал он. «Вот она». Он расправил газетный разворот и показал Кате. На первой полосе была фотография. Улыбающийся Арсений Киров, выжимает руку директору городского детского дома. А под фотографией огромный заголовок «Щедрый дар от кировских продуктов. Детский дом получил партию тушенки и сгущенки». У Кати перехватило дыхание. Она посмотрела в леджер. Дата совпадала. Продукты совпадали.
Только в леджере они проходили как брак, нарушение герметичности упаковки. «Давайте следующую дату», — лихорадочно сказал Павел. он уже не был похож на потухшего писателя слоганов. Он был гончий, взявший след. Ноябрь. И снова статья. Помощь ветеранам. Арсений Киров передал продуктовые наборы городскому совету ветеранов. Декабрь. Новогоднее чудо. Школа-интернат номер три благодарит семью Кировых за праздничные подарки. И каждый раз в леджере матери эти же самые продукты были записаны как порча, несоответствие ГОСТу, списано». Павел откинулся на спинку стула и посмотрел на Катю. Его лицо было бледным. «Боже мой», – прошептал он. «Эти товары не списанные.
Это пожертвования». Он 13 годами получал за них общественное признание и огромные налоговые вычеты. А на самом деле он жертвовал просрочку. Он кормил детей-сирот и стариков тем, что должно было отправиться на свалку. Теперь это было не просто мошенничество. Это было чудовищно. «Я помогу вам», — сказал Павел твердо. В его голосе звенела сталь. «Мы уничтожим его». Он схватил свой телефон, чтобы сделать первый звонок старому знакомому из конкурирующей областной газеты, единственному, кто не отвернулся от него тогда. Но не успел он набрать номер, как на экране его смартфона всплыло уведомление.
Срочная новость от главного городского портала. Павел замолчал на полуслове. Он молча развернул экран телефона к Кате. На экране была большая, глянцевая фотография. Леонид и Ева. Они стояли, обнявшись, на фоне логотипа «Кировские продукты». Оба сияли от счастья. А под фото был заголовок, набранный жирным шрифтом. «Любовь торжествует». «Завод «Кировские продукты»» объявляет о назначении нового директора Леонида Бельского после аннулирования брака с мстительной невестой. Павел нажал на ссылку. Статья открылась мгновенно, занимая весь экран. Это была не просто новость. Это был приговор, вынесенный и приведенный в исполнение на глазах у всего города. Катя читала, и слова расплывались перед глазами, а потом снова собирались в уродливые, ядовитые предложения.
Текст был написан гладко, профессионально, с умело расставленными акцентами на жалость и сочувствие, кому угодно, только не к ней. «Трагическая история любви, которая едва не была разрушена минутной слабостью и женской ревностью», вещал автор статьи. Как стало известно нашему порталу, решение о расторжении брака между Леонидом Бельским и Екатериной Кировой было обоюдным и принято за несколько часов до церемонии. Екатерина – не сумев справиться с горькой правдой о том, что сердце ее жениха принадлежит другой, устроила на свадебном торжестве безобразную сцену, пытаясь очернить не только своего бывшего возлюбленного, но и собственную семью. Павел читал вслух выдержки, и его голос был лишен всяких эмоций, что делало слова еще более режущими. В эксклюзивном интервью нашему корреспонденту «Убитая горем, но сильная духом» Ева Кирова которая сейчас восстанавливается после нервного срыва. И ее верный возлюбленный Леонид Бельский поделились своей историей. Бла-бла-бла.
«Мы любили друг друга 10 лет, но долг перед семьей и уважение к старшей сестре не позволяли нам быть вместе», — цитировал он Леонида. «Когда Катя узнала правду, мы договорились расстаться друзьями. Я не знаю, что на нее нашло. Видимо, боль оказалась слишком сильной». История про долг – это полная выдумка, бред ревнивой, обиженной женщины. Дальше – больше. В статье приводились слова источников, близких к семье, которые утверждали, что Катя всегда была сложной, замкнутой и завистливой по отношению к своей более яркой и общительной сестре. Ее вопрос отцу на свадьбе преподносился как заранее спланированная, мстительная акция, нацеленная на то, чтобы разрушить семейный бизнес из-за личной обиды.
Они не просто защищаются, сказал Павел, откладывая телефон. Его лицо было серьезным. Они нападают. Они создают твой образ. Сумасшедшая, мстительная старая дева. И они сделали это за одну ночь. Быстро. Профессионально. Твой отец не терял времени даром. Катя молчала. Она чувствовала, как ее медленно заливают бетоном. Ее не просто выгнали. Ее стирали, а на ее месте рисовали уродливую карикатуру. Теперь она не жертва предательства. Она – злодейка. Она вернулась в дом Зинаиды, опустошенной. Тетя уже все прочитала в интернете. Она лишь покачала головой. Это его почерк. Сначала уничтожить репутацию, а потом можно делать с человеком все что угодно. Весь город уже обсуждает тебя, Катя.
И Катя почувствовала это на следующий же день. Ей нужно было выйти в аптеку за обезболивающим, голова раскалывалась от напряжения. Она натянула на голову капюшон старой куртки, которую ей дала Зинаида, и вышла на улицу. Навстречу ей шла женщина, Анна Львовна, их соседка по старой квартире, где Катя выросла. Она всегда мило улыбалась ей, расспрашивала про работу. Увидев Катю, Анна Львовна замерла на секунду, Ее лицо испуганно вытянулось. Она сделала вид, что не заметила ее, и резко перешла на другую сторону улицы. Чуть не попав под машину. Она буквально сбежала. В аптеке молоденькая фармацевт, которая еще неделю назад с восхищением расспрашивала ее о подготовке к свадьбе, обслужила ее с ледяным лицом, не сказав ни слова и швырнув с дачи на прилавок. На нее смотрели. Отовсюду. Из окон домов, из проезжающих машин.
Люди перешептывались за ее спиной. Она слышала обрывки фраз «Та самая Кирова! Какой позор! Отца родного так подставить!» Она была не просто изгнанницей. Она стала прокаженной в своем собственном городе. Социальное давление было почти физически ощутимым. Оно давило на плечи, мешало дышать. Вечером она снова была в подвале у Павла. «Леджер, это хорошо», — сказал он, нервно шагая по своей коморке. Но теперь этого мало. Они обработали общественное мнение. Если мы сейчас вылезем с этими записями, все скажут, что это часть твоей мести. Что ты подделала почерк матери, чтобы уничтожить отца и сестру. Нам нужно что-то еще. Что-то, что докажет, что это был не просто обман с налогами, а долгий, циничный сговор. Нам нужно доказательство того, что Ева и Леонид были заодно с твоим отцом.
Что они знали? Катя сидела на шатком стуле, тупо глядя на экран его компьютера, где все еще висела та самая фотография. Счастливые, сияющие лица победителей. Леонид. Ева. Ее взгляд машинально скользил по их одежде, прическам. И вдруг он зацепился за что-то. Что-то блестящее на шее у Евы. Она вгляделась. Павел заметил ее напряженный взгляд. Что там? «Увеличь фото», — попросила Катя. Ее голос сел. Павел несколькими щелчками мыши увеличил изображение. Теперь шея и грудь Евы были видны во всех деталях. На ней было колье. Изящная золотая цепочка и три крупных, темно-синих камня, окруженных россыпью мелких бриллиантов. Сапфиры. Катя смотрела на это колье, и ледяной холод начал медленно подниматься от живота к горлу.
Она знала это украшение. Каждую грань, каждый изгиб. Она видела его сотни раз. В шкатулке на туалетном столике ее матери. «Это… это невозможно», – прошептала она. Ее охватил не просто гнев. Это был холодный, липкий ужас. Она вскочила, опрокинув стол. «Мне нужно идти», – бросила она ошеломленному Павлу и выбежала из подвала, не слыша его вопросов. Она почти бежала по вечерним улицам. В голове стучала одна мысль, один образ, это колье. Она влетела в дом Зинаиды, как вихрь. Тетя, читавшая книгу в кресле, подняла на нее удивленные глаза. Зинаида Петровна, Катя задыхалась. «Колье моей матери. Главное ее украшение. Вы помните его?» «Конечно, помню», медленно ответила Зинаида, откладывая книгу. «Старинная работа, французская, сапфиры глубокого василькового цвета бабушка называла их слезы вдовы а что она наеве выдохнула катя на той фотографии в интернете на ней на шее лицо зинаиды окаменело она медленно поднялась с кресла покажи катя дрожащими руками достала телефон нашла статью и протянула тете зинаида взяла телефон поднесла его близко к глазам.
Несколько секунд она молча смотрела на экран. Когда она опустила телефон, ее лицо было серым. «Да, это оно. Нет никаких сомнений». «Но как?» – прошептала Катя. «Откуда оно у нее? Отец бы никогда не позволил ей взять мамину вещь». «Никогда». «Он и не позволял», – тихо сказала Зинаида. Ее голос был полон странной, пугающей уверенности.
Потому что он и сам не знал, где оно. Катя смотрела на нее, ничего не понимая. «Это колье, Катя», — продолжила Зинаида, глядя ей прямо в глаза, и в ее взгляде была бездна. Ее самое дорогое украшение. Оно пропало. Исчезло из ее шкатулки в день ее смерти. У Кати подогнулись ноги, и она опустилась на стул. Воздуха не хватало. «В тот самый день Катя», — закончила Зинаида, — и каждое ее слово падало в тишину, как камень в глубокий колодец. Десять лет назад. В тот самый день, когда Леонид Бельский впервые переступил порог вашего завода. И в тот самый день, когда, как он теперь всем рассказывает, началась его тайная любовь к Еве. Слова Зинаиды повисли в воздухе. День смерти. День появления Леонида. День начала тайной любви.
Три точки которые внезапно соединились в одну уродливую, отвратительную линию. Это больше не было просто предательством или унижением. Это была тошнотворная, липкая паутина лжи, которую плели 10 лет. Их любовь не была просто секретом. Она была сговором. Заговором, который начался с кражи. Они украли не просто колье. Они украли последнюю ценную вещь, принадлежавшую умирающей женщине, а потом построили на этом фундаменте свои отношения. Катя встала. Голова была ясной, как никогда. Боль и обида ушли, сменившись холодной, звенящей яростью. «Мне нужно вернуться туда», — сказала она, глядя в пустоту. «Куда Катя?» — спросила Зинаида. «В ее квартиру». «В убежище?» «Должно быть что-то еще». Она не могла не оставить что-то еще. «Леджер — это про бизнес». «А это?»
Это личное. Зинаида молча кивнула, понимая все без слов. Катя снова ехала в автобусе через весь город, но теперь она не смотрела в окно. Она смотрела внутрь себя, пытаясь собрать воедино рассыпавшиеся осколки воспоминаний о том дне, 10 лет назад. Она помнила его смутно. Ей было 25. Она была на работе, когда ей позвонил отец и сказал, что маме плохо с сердцем. Потом второй звонок. Ее больше нет. Официальная причина – обширный инфаркт. Все произошло очень быстро. Она помнила растерянное лицо отца, рыдающую на его плече Еву. Леонида она тогда почти не знала, он был просто новым сотрудником в отделе логистики. Никто ничего не заподозрил. Она снова стояла перед дверью квартиры номер 24. Снова повернула в замке старый ключ. Вошла.
Тот же спёртый воздух, та же застывшая тишина. Но теперь она смотрела на всё другими глазами. Она искала не улики. Она искала послания. Она методично начала обыскивать каждый сантиметр этой маленькой студии. Она перебрала каждую книгу на полках, пролистав все страницы, в поисках записки или подчёркнутой строчки. Ничего. Она проверила все карманы в платьях матери, висевших в шкафу. Пусто. Она села на диван, чувствуя, как отчаяние снова начинает подкрадываться. Может, она ошиблась? Может, больше ничего и нет? Ее взгляд упал на старое дымисезонное пальто матери, висевшее на вешалке у двери. Простое, серое, ничем не примечательное. Мать носила его в последние месяцы своей жизни. Катя подошла к нему. Провела рукой по грубой шерстяной ткани. Засунула руки в карманы. Пусто.
Она уже собиралась отойти, но что-то заставило ее остановиться. Она снова пощупала подкладку. В районе груди, с левой стороны, ткань показалась ей чуть более плотной, чем в остальных местах. Она прощупала это место еще раз. Под гладким шелком подкладки было что-то твердое, прямоугольное. Что-то, вшитое внутрь. Ее сердце забилось чаще. Она схватила со стола кухонный нож, стараясь не повредить то. что было внутри, осторожно распорола подкладку по шву. Шелковая ткань разошлась, и на пол выпал маленький, пухлый блокнот в потертой кожаной обложке. Дневник. Катя подняла его.
Руки дрожали так сильно, что она едва могла удержать его. Она села за стол, открыла первую страницу. Почерк матери. Тот же аккуратный, бисерный почерк, что и в Леджере, но буквы были более живыми, эмоциональными. Это был дневник ее последних месяцев. И он раскрывал всю ту ужасную правду, которую Катя только начинала осознавать. 15 августа. Арсений снова в ярости. Пришли счета Евы из Москвы. Он кричал, что она пустит его по миру. Но я видела, он злится на себя, за то, что не может ей ни в чем отказать. Он готов на все, лишь бы сохранить репутацию своей маленькой принцессы. Катя листала дальше. Страницы летели одна за другой, и каждая была как удар под дых. 5 сентября. Кажется, Арсений нашел решение. Он сводил нас в ресторан с этим новым логистом. Леонидом Бельским. Скользкий тип.
Смотрит на Еву, не отрываясь. А Ева, она играет с ним, как кошка с мышкой. Весь вечер Арсений расхваливал ему Катю. Рассказывал, какая она надежная, умная, какой будет прекрасной женой. Я поняла его план. Он хочет продать одну дочь, чтобы спасти другую. Господи, какой стыд! 22 сентября. Сегодня я случайно услышала разговор Арсения и Евы в его кабинете. Я думала, речь идет о долгах, но все оказалось гораздо хуже. Ева смеялась и говорила, «Папа, это же гениально». Зачем нам списывать просрочку, если ее можно пожертвовать? Получим и налоговые льготы, и репутацию благотворителей. Это была ее идея. Ее. Моя дочь придумала, как травить сирот просроченной тушенкой, чтобы оплачивать свои платья. Я вошла в кабинет. Сказала им, что это чудовищно. Арсений велел мне не лезть не в свое дело.
А Ева. Она посмотрела на меня и рассмеялась мне в лицо. Сказала, что я ничего не понимаю в современном бизнесе. Катя закрыла глаза. Дышать стало трудно. Значит, Леджер – это не просто отцовские махинации. Это было их совместное предприятие. Предприятие отца и любимой дочери. Она заставила себя читать дальше. Приближалась последняя, роковая дата. Записи становились короче, тревожнее. 10 октября. Я больше не могу на это смотреть. Я не могу жить в одном доме с этими людьми. Я пыталась поговорить с Арсением еще раз. Он сказал, что если я хоть слово кому-нибудь скажу, он упрячет меня в психушку. Сказал, что у меня больное сердце, и я все выдумываю. 13 октября. Сегодня я нашла в шкатулке Евы свое сапфировое колье. То самое, слезы вдовы. Она его просто взяла. Когда я спросила, зачем, она ответила, что Мне оно нужнее. Леониду нравятся дорогие вещи.
Я поняла, что она не остановится ни перед чем. И вот последняя запись, сделанная в день ее смерти. Почерк был неровным, торопливым. 15 октября. Все. Я больше не могу молчать. Я остановлю это. Сегодня утром я сказала Еве, что если она сегодня же вечером не признается во всем отцу, они не прекратят эту аферу с пожертвованиями, я пойду в полицию. Я показала ей копии некоторых страниц из моего леджера. Она должна была прийти в ужас, раскаяться. Но она, она была такой спокойной. Слишком спокойной. Она сказала, хорошо, мама. Давай поговорим вечером. Я зайду к тебе после работы. Она придет сегодня. Она скоро будет здесь. Под этими словами была последняя строчка.
Она придет. Я не знаю, почему. Но мне страшно. Дневник закончился. Катя сидела неподвижно, глядя на эти последние слова. Так вот что случилось. Мать поставила им ультиматум. И они ответили на него. Ее сердечный приступ не был случайностью. Она уже собиралась закрыть дневник, когда заметила, что в маленький кармашек на внутренней стороне задней обложки что-то вложено. она осторожно вытащила сложенный в четверо пожелтевший клочок бумаги. Это был аптечный чек. Она развернула его. На чеке было название местной аптеки, дата – за два дня до смерти матери, и список лекарств. И среди них – название мощного сердечного препарата, который ее мать принимала уже много лет. А внизу чека, под списком лекарств, была короткая записка, сделанная рукой ее матери.
Несколько слов написанных криво, будто в спешке. Ева предложила сама забрать мой новый рецепт и купить лекарства. Сказала, чтобы я не утруждалась. Не знаю, почему, но я боюсь. Катя сидела и смотрела на аптечный чек. Маленький, пожелтевший клочок бумаги. Но в ее руках он ощущался тяжелым, как надгробный камень. Все сошлось. Угроза матери пойти в полицию. Странная, пугающее спокойствие Евы. Ее внезапное желание помочь и забрать лекарства. Лекарства, от которых зависела жизнь. Сердечный приступ ее матери не был случайностью. В лучшем случае, это было преступное бездействие. Ева могла просто не отдать ей жизненно важные таблетки. В худшем, она могла подменить их. Дать ей что-то другое. Или просто дать пустышку. Это было убийство.
Холодная, расчетливая, совершенная руками любимой дочери. Ярость, которую Катя испытывала до этого, была ничем по сравнению с тем, что она почувствовала сейчас. Это было нечто иное. Ледяное, спокойное осознание того, что она имеет дело с монстрами. И она должна остановить их. Не ради мести. Ради справедливости. Ради матери, чей последний? Испуганный шепот – Она держала сейчас в своих руках. Она бережно сложила чек, вложила его обратно в дневник, а дневник – в сумку, вместе с Леджером. Она вышла из квартиры, заперев за собой дверь. Теперь она знала, что делать. Она пришла в подвал к Павлу поздно вечером. Он все еще сидел за своим компьютером, окруженный облаком табачного дыма. Увидев ее, он вскочил. «Катя! Где ты была? Я тут с ума сходил!»
«Я нашла кое-что еще», — сказала она тихо и положила на стол перед ним дневник матери. Он взял его, начал читать. Катя молча сидела напротив и наблюдала за ним. Она видела, как циничная ухмылка медленно сползает с его лица. Видела, как напрягаются желваки на его скулах. Как темнеют его глаза. Когда он дошел до последней страницы и прочитал записку на аптечном чеке, он отложил дневник, словно тот обжигал ему руки. Он долго молчал, глядя в одну точку. «Это... это все меняет!» Наконец сказал он глухим голосом. «Это уже не просто мошенничество и клевета. Это... убийство!» — закончила за него Катя. «Да...» — кивнул он. «Это убийство!» Он встал и начал мерить шагами свою коморку. «Нужно немедленно идти в полицию. В следственный комитет. Бесполезно!»
Спокойно ответила Катя. Кому мы пойдем жаловаться? Начальник УВД города, лучший друг моего отца, они вместе в баню ходят. Прокурор области обязан ему своим назначением. Они нас даже на порог не пустят. А если и пустят, то этот дневник потеряется в тот же день, а нас с тобой обвинят в клевете и попытке очернить честное имя уважаемого человека. Павел остановился. Он знал, что она права. В этом городе ее отец и был полицией. Он и был законом. «Тогда что? Что нам делать?» В его голосе прозвучало бессилие. «Нам нужно, чтобы они признались сами», сказала Катя. «Публично. Нам нужна явка с повинной. Только это сработает». Павел посмотрел на нее с недоумением. «Признались? Катя, эти люди никогда ни в чем не признаются. Они скорее убьют еще раз».
Чтобы скрыть правду. Значит, мы должны загнать их в угол. На ее лице появилось жесткое выражение, которого Павел никогда раньше не видел. Мы должны создать ситуацию, в которой молчание для них будет страшнее, чем признание. Всю следующую неделю они разрабатывали план. А отец, Ева и Леонид, сами того не зная, дали им в руки идеальное оружие. Городские афиши и новостные порталы – запестрели анонсами главного светского события года – ежегодного благотворительного бала в честь Дня Основателей города. И главным героем этого бала должен был стать Арсений Киров. В рамках кампании по очищению имиджа семьи после свадебного скандала он делал мощный пиар-ход. Он не только выступал главным спонсором мероприятия, но и должен был получить на нем почетную награду за вклад в развитие города и сохранение семейных ценностей.
Во время своей благодарственной речи он планировал официально объявить Леонида Бельского своим преемником и 20 новым генеральным директором завода. Это должна была быть его полная и окончательная победа. Бал триумфа. «Вот она, наша сцена», — сказал Павел, показывая Кате афишу. «Лучшего места и придумать нельзя. Вся элита города, пресса, если и наносить удар, то именно там. Но как их заставить заговорить?» спросила Катя. «Мы должны их напугать. Заставить поверить, что мы знаем все и готовы рассказать. Они должны запаниковать. А паникующий человек совершает ошибки». И Катя поняла, что ей нужно делать. Она знала слабое звено в их цепи. «Семен». На следующий день она подкараулила его у проходной завода после смены. Она знала, что он всегда идет домой одной, и той же дорогой через старый сквер. Она просто вышла ему навстречу из-за дерева. Увидев ее, Семен вздрогнул и побледнел.
Он попытался обойти ее стороной, но она преградила ему путь. «Не бойтесь, Семен Игнатьевич», — сказала она мягко. «Я не держу на вас зла». Он удивленно посмотрел на нее. «Я все понимаю», — продолжала она, глядя ему прямо в глаза. «У вас семья, обязательства». Я бы на вашем месте, возможно, поступила так же. Я пришла не обвинять вас. Я пришла сказать, что все хорошо. Он недоверчиво хмурился, не понимая, к чему она клонит. «Я, я нашла старый дневник своей матери», сказала Катя, и ее голос слегка дрогнул, но в нем не было фальши. Прочитала его. «И знаете, я многое поняла». Поняла. Почему все так произошло? Ее последние дни.
В дневнике так много подробностей, которые все объясняют. Теперь мне все ясно. Она специально говорила туманно, не уточняя никаких деталей. Она бросала наживку. «Я просто хотела, чтобы вы знали, что я на вас не сержусь», — закончила она. «Прощайте». Она развернулась и пошла прочь, оставив его стоять посреди сквера в полном замешательстве и страхе. Она не сомневалась, что он сделает. Человек, живущий в страхе, всегда бежит к своему хозяину. Она оказалась права. Павел, используя старые связи, попросил знакомого телефонного мастера отследить звонки с номера Семена. Через час после ее разговора с ним Семен позвонил. Одному единственному абоненту. Арсению Кирову. Разговор был коротким, меньше минуты. Ловушка захлопнулась.
Теперь оставалось только ждать. Ждать пришлось недолго. Вечером того же дня, когда Катя сидела с Зинаидой на кухне, в дверь позвонили. Громко, настойчиво. Зинаида пошла открывать. Катя услышала удивленный возглас тети и мужской голос. Голос Леонида. «Что вам здесь нужно, Бельский?» «Убирайтесь вон!» — говорила Зинаида. «Мне нужно поговорить с Катей», — нагло отвечал он. «Я знаю, что она здесь». Он оттолкнул пожилую женщину и вошел в дом. остановился в дверях кухни, увидев Катю. На его лице была смесь гнева, страха и какой-то фальшивой уверенности. Он был одет в дорогой костюм, от него пахло успехом и тревогой. «Катя, нам нужно поговорить», — сказал он, пытаясь придать голосу деловой тон. «Наедине. Говорите здесь. Зинаида Петровна, моя семья», — отрезала Катя. Он на секунду смутился, но быстро взял себя в руки.
Подошел к столу и положил на него дорогой кожаный портфель открыл его портфель был набит пачками пятитысячных купюр вот здесь 10 миллионов сказал он наличными если мало скажи сколько ты хочешь назови свою цену катя катя молча смотрела на деньги потом на него цену за что леонид глубоко вздохнул за дневник за дневник твоей матери Давай закончим этот цирк. Ты получаешь деньги, уезжаешь из города, начинаешь новую жизнь. А мы, мы все просто забываем об этом. Мы все можем уйти от этого без потерь. Катя медленно поднялась со стула. Она посмотрела на его испуганное лицо, на деньги, на его дрожащие руки. Они были в ужасе. Они поверили, что она знает все, и пришли торговаться. Она посмотрела ему прямо в глаза.
«Убирайся», — сказала она тихо и отчетливо. «Просто убирайся из этого дома». Он опешил. «Катя, не будь дурой. Это твой единственный шанс. Подумай». Я сказала, «Убирайся». «И передай Арсению и Еве», — она сделала паузу, — «что мы с ними увидимся на балу». Лицо Леонида исказилось. Он понял, что торг не удался. Он захлопнул портфель, схватил его и, бросив на Катю взгляд, полной ненависти, выскочил из дома. Катя осталась стоять посреди кухни. Ловушка была готова. И они, перепуганные до смерти, сами в нее шли. Дни, оставшиеся до бала, прошли в тумане тихого, напряженного ожидания. Катя и Павел прорабатывали каждую деталь. Павел договорился со своим старым другом, Виктором, репортером из областной газеты соседнего региона, единственного крупного издания, неподконтрольного Арсению Кирову.
Виктор, жадный до сенсаций, согласился приехать, изображая обычного гостя. Зинаида, используя свой статус члена семьи-основателя, без проблем достала три приглашения, для себя, для Кати и для своего друга из области, господина Викторова. Все было готово. И вот этот вечер настал. Бальный зал гостиницы «Империал» сиял. Огромные хрустальные люстры, отражаясь в начищенном до блеска паркете, заливали все вокруг ослепительным светом. Играл струнный оркестр. Официанты в белоснежных перчатках разносили шампанское и канапы. Воздух гудел от сотен голосов, смеха и звона бокалов. Вся городская знать была здесь, мэр, чиновники, банкиры, промышленники. Их жены в бриллиантах и вечерних платьях. Это был парад лицемерия, и Катя, войдя в зал под руку с Зинаидой, почувствовала себя так, словно попала в террариум. На ней было простое черное платье. Длинное, строгое, без единого украшения. Оно было полной противоположностью ее свадебному наряду и ярким, кричащим платьем других женщин. Рядом с ней Зинаида, в своем старомодном, но элегантном бархатном платье, выглядела как королева в изгнании. У входа их попытались остановить двое охранников, строгих костюмах, явно проинструктированных на ее счет. «Прошу прощения, Екатерина Арсеньевна», — начал один из них, заступая дорогу. Но Зинаида даже не замедлила шаг.
Она смерила охранника ледяным взглядом. «Это моя гостья, молодой человек. Или у вас есть распоряжение не пускать на бал основателей города?» Охранник сдулся. Он узнал Зинаиду Кирову. Спорить с ней было равносильно карьерному самоубийству. Он молча отступил в сторону. Они прошли в зал. Павел и Виктор уже были там, сидели за неприметным столиком в углу, откуда хорошо просматривалась сцена. Павел поймал взгляд Кати и едва заметно кивнул. В центре внимания, конечно же, была ее семья. Арсений, в безупречном смокинге, стоял в окружении мэра и самых влиятельных людей города, принимая поздравления. Он был в своей стихии, властный, уверенный, хозяин жизни. Леонид, как верный наследник, стоял рядом, почтительно улыбаясь. А Ева, Ева была звездой этого вечера. Она была в роскошном, расшитом золотом платье, с высокой прической, и, конечно же, на ее шее сверкало то самое сапфировое колье. Она смеялась громче всех, пила шампанское бокал за бокалом, но в ее глазах Катя заметила лихорадочный, тревожный блеск. Они увидели ее.
Все трое. Улыбка на лице Арсения застыла на долю секунды. Леонид напрягся. А Ева? Ева метнула в нее взгляд, полный ненависти и плохо скрываемого страха. Церемония началась. Ведущий долго рассыпался в комплиментах Арсению Кирову, перечисляя его заслуги перед городом. Затем мэр вышел на сцену, и под бурные аплодисменты вручил ему тяжелую хрустальную статуэтку, премию «Семейное наследие». Арсений подошел к микрофону. Зал затих. «Дорогие друзья!» Начал он своим хорошо поставленным, уверенным голосом. «Для меня огромная честь стоять сегодня здесь. Но эта награда не только моя. Это награда всей моей семьи. Семьи, для которой такие понятия, как честность, Порядочность и ответственность перед обществом всегда были и будут на первом месте. Это те ценности, которые я унаследовал от своих родителей и которые я передаю своим детям. Катя медленно пошла вперед.
Она шла прямо через зал, между столиками, к сцене. Люди расступались, провожая ее удивленными и осуждающими взглядами. Музыка стихла. Все смотрели на нее. Арсений на сцене запнулся. Он увидел, как она приближается, и в его глазах мелькнул холодный гнев. Но он был профессионалом. Он сделал вид, что ничего не происходит, и продолжил речь. Ева не была профессионалом. Увидев идущую прямо на них Катю, она запаниковала. Алкоголь и страх сделали свое дело. Она сделала несколько шагов навстречу Кате, перехватив ее у самого края сцены. Ее лицо было искажено злобой.
Что ты здесь делаешь?» Прошипела она так, чтобы слышали только они. «Ты думаешь, ты можешь все испортить? Этот вечер наш. Леонид мой. Завод мой». Она была так близко, что Катя чувствовала запах шампанского от ее дыхания. Катя не отвела взгляд. Она посмотрела на сестру спокойно, почти с жалостью. А потом посмотрела на сапфиры, сверкающие на ее шею. «Алье тоже было твое?» – спросила она тихо, но отчетливо. «Или ты его просто взяла, после того, как подменила ей таблетки?» Время остановилось. Цвет медленно уходил с лица Евы. Оно становилось сначала белым, как бумага, потом серым. Ее глаза, широко раскрытые от ужаса, были прикованы к лицу Кати. Дыхание прервалось где-то в горле. Аплодисменты, которые начали было раздаваться в конце речи Арсения, захлебнулись.
Все в передних рядах видели, что происходит что-то страшное. Ева медленно повернула голову к сцене, где ее отец, прервав свою речь, смотрел на них с ледяной яростью. Она искала у него спасения. Ее лицо исказилось в детской, отчаянной гримасе. «Папа!» — закричала она на весь затихший зал. Ее голос сорвался, превратившись в виск. «Папа, скажи ей, что она врет!» Скажи им всем. Арсений Киров стоял в свете софитов. Его безупречная репутация, его триумф, его семейные ценности, все это рушилось на глазах у всего города. Он посмотрел на свою рыдающую, паникующую дочь. И он сделал свой выбор. Он наклонился к микрофону. Его голос прозвучал холодно, безжизненно и оглушительно громко в наступившей тишине. Охрана! Прошу, выведите мою дочь из зала.
Ей, не здоровится. Ева замерла. Она смотрела на отца, не веря своим ушам. Он не защитил ее. Он не спас ее. Он только что, на глазах у всех, публично отрекся от нее. Выбросил ее, как сломанную игрушку, чтобы спасти себя. Не здоровится? Прошептала она, и в ее голосе прозвучало страшное, леденящие душу прозрение. Ее взгляд метнулся от отца к Кате и обратно. губы задрожали. «Это ты, ты это сделал!» Слова Евы, брошенные отцу, прозвучали негромко, но в мертвой тишине зала они прорезали воздух, как скальпель. Охрана, двинувшаяся было к ней, замерла в нерешительности, ожидая нового приказа. Арсений стоял на сцене, окаменев. Его лицо, еще минуту назад сияющее триумфом, превратилось в серую маску. Ева отшатнулась от него, как от огня.
Она, спотыкаясь, сделала несколько шагов назад, прочь от сцены, в сторону огромного, гулкого вестибюля. Она развернулась и почти побежала, путаясь в подоле своего роскошного платья. Это было бегство от отца, от Кати, от сотен пар глаз, которые смотрели на нее с немым, хорофайт любопытством. И в этот момент все пришли в движение. Арсений, очнувшись, быстрым шагом сошел со сцены. он не мог позволить ей убежать. Не мог позволить этому разговору продолжиться здесь. Он бросился за ней. Леонид, бледный как смерть, поняв, что его блестящее будущее только что испарилось, как дым, инстинктивно последовал за своим патроном. Катя двинулась за ними. Спокойно, без суеты. Она знала, что это еще не конец. Это был финал, и она должна была доиграть свою партию.
За ее спиной, как тень, скользнул Павел, а рядом с ним – Виктор, репортер. Их смартфоны были уже в руках, маленькие красные огоньки записи горели в полумраке. Они были хищниками, учуявшими кровь. Они вышли в огромный, отделанный мрамором вестибюль. Эхо их шагов, гулка разносилась под высокими сводами. Гости из зала высыпали следом, но держались на расстоянии, образовав живой полукруг, входа в бальный зал. Никто не хотел пропустить развязку. Ева добежала до массивной колонны и остановилась, прижавшись к ней спиной. Она была загнана в угол. Арсений, Леонид и Катя окружили ее. «Прекрати истерику, Ева!» – прошипел Арсений, пытаясь схватить ее за руку. «Ты не понимаешь, что ты творишь. Я?» взвизгнула она, отдергивая руку. «Это я?» только что сдал меня на глазах у всего города она повернулась к катя в ее глазах плескался безумный страх и ненависть ты ничего не докажешь закричала она ее голос сорвался ничего у тебя нет ничего кроме твоих больных фантазий катя молча шагнула вперед она не повышала голоса она просто достала из своей маленькой сумочки две вещи пухлый блокнот в старой кожаной обложке и желтевший аптечный чек.
Она не стала их раскрывать. Она просто держала их в руке, как неопровержимую улику. «Мне ей не нужно, Ева», сказала она тихо. «Ты уже во всем призналась. Твое лицо сказала больше, чем любые доказательства». Леонид увидел дневник. Он узнал его. Он видел этот самый блокнот в руках Кати, в тот вечер, когда приходил торговаться. И он понял, что игра окончена. Все его амбиции, его директорское кресло, его будущее, все это было в этом маленьком блокноте. И трусливый, эгоистичный инстинкт самосохранения взял верх.
Он сделал шаг в сторону, физически отделяя себя от Арсения и Евы. Он поднял руки. Словно сдавался невидимой полиции. «Я тут ни при чем», — быстро заговорил он, обращаясь то к Кате, то к невидимой толпе за ее спиной. «Я ничего не знал». просто покрывал их семейные долги арсений петрович сказал что у них временные трудности про ее мать про лекарства я впервые слышу я сам жертва их интриг это было предательство мгновенное полное и отвратительное он бросил их под колеса чтобы попытаться спасти свою шкуру арсений посмотрел на него с презрением но сейчас ему было не до леонида все его внимание было приковано к дневнику в руках Кати. Этот дневник был бомбой, которая вот-вот взорвет всю его жизнь, всю его империю, построенную на лжи.
И в этот момент его разум отключился. Остался только один инстинкт – уничтожить угрозу. Он сделал роковую ошибку. Он бросился вперед. Не на Катю. На дневник. Он протянул руку, пытаясь вырвать, выцарапать эту улику из ее рук. Но на его пути встала Ева. В этот последний, решающий момент, увидев своего отца, не всесильного патриарха, а перепуганного старика, который сначала отрекся от нее, а теперь пытался, как воришка, выхватить книжку, она поняла все. Ее предали все. И ее последним шансом на спасение было утопить того, кто тащил ее на дно. Она с силой оттолкнула отца. Арсений, не ожидавший этого, отлетел назад и ударился о колонну. А Ева повернулась к Кате. Ее лицо было мокрым от слез, макияж потек, она была похожа на безумную актрису в финале трагедии. «Это он!» — закричала она, указывая дрожащим пальцем на отца. «Он мне сказал. Он все придумал. Он сказал, что мама слабая, что она все равно скоро умрет от своего сердца. Он сказал, что она мешает нам, мешает бизнесу. Он сказал, что я...» будущее этой семьи, а она – прошлое, которое тянет нас назад. Она говорила, задыхаясь от рыданий и слов, которые рвались наружу после десяти лет молчания. Таблетки. Он сказал, что нужно просто – помочь ей. Сделать так, чтобы она не мучилась. Он сказал, что никто ничего не узнает. Он заставил меня. Я не хотела. Я не хотела. Это было полное, безоговорочное признание.
Вороство. Сговор. Убийство. И все это под светом хрустальных люстр, на глазах ушокированной элиты города, под безжалостным оком двух записывающих смартфонов. В этот момент в холл быстрым шагом вошли люди в полицейской форме. Павел, увидев, что развязка близка, успел набрать номер своего человека в дежурной части. Начался хаос. Вспышки фотокамер. Это Виктор уже достал свой профессиональный фотоаппарат, замелькали, выхватывая из полумрака искаженные ужасом лица. Полицейские, расталкивая ошеломленных гостей, направились прямо к ним. Арсений Петрович Киров, вы задержаны по подозрению в организации убийства. Ева Арсеньевна Кирова, вы задержаны по подозрению в убийстве. Леонид Игоревич Бельский, вы задержаны по подозрению в соучастии и мошенничестве в особо крупном размере.
Арсений молчал. Он смотрел в пустоту, его лицо было абсолютно непроницаемым. Он проиграл. Ева рыдала, кричала, что она не виновата, цепляясь за руки полицейских. Леонид лепетал что-то о том, что он будет сотрудничать со следствием, что он все расскажет. На их запястьях щелкнули наручники. Их повели через толпу ошеломленных гостей к выходу. Балл триумфа превратился в эшафот. Наследие семьи Кировых было уничтожено в один вечер, публично и бесповоротно. Катя стояла неподвижно, прижимая к груди дневник и леджер. К ней подошла Зинаида, положила руку ей на плечо. «Все кончено, девочка». Катя подняла на нее глаза. В них не было ни 26 радости, ни злорадства. Только огромная, всепоглощающая усталость. «Нет», — сказала она тихо. «Все только начинается».
Месяцем спустя. Утро было холодным, но солнечным. Воздух пах металлом и свежей краской. Катя стояла на эстакаде и смотрела вниз, на территорию завода «Кировские продукты». После громкого судебного процесса, который всколыхнул всю страну, компания была на грани банкротства. Арсений Киров и Ева получили длительные сроки за убийство. Леонид, как ключевой свидетель, отделался условным сроком за мошенничество и исчез из города. Катю, как единственную незапятнанную наследницу, суд назначил внешним управляющим компании. Это была тяжелая, почти невыполнимая задача – возродить предприятие из пепла. Но она справилась. Рядом с ней стояла Зинаида. Она теперь была ее правой рукой, ее советником, ее настоящей семьей. «Запускаем конвейер через 10 минут», сказала Зинаида, глядя на суетящихся внизу рабочих.
Люди соскучились по работе. «Я тоже», — улыбнулась Катя. Она продала ту маленькую квартиру, убежище, на улице Речников. Место, где хранилась боль ее матери, должно было принести пользу. На все вырученные деньги, добавив к ним часть своих собственных средств, она создала благотворительный фонд имени своей матери, Елены Кировой. Первым и главным проектом фонда — стала полная реновация того самого городского детского дома, который годами травил ее отец. Теперь фонд обеспечивал им поставки самых свежих и качественных продуктов. Ее победа была не в отмщении. Она была в восстановлении справедливости. Катя посмотрела на логотип завода. Старые буквы, кировские продукты, были демонтированы. На их месте красовалась новая, лаконичная надпись «Продукты Елены».
Внизу раздался гудок. И конвейерная лента медленно поползла, унося первые банки с новой, честной продукцией. Катя глубоко вдохнула холодный утренний воздух. Ее война была окончена, ее жизнь начиналась заново, и она была к этому готова. Вот так и закончилась эта непростая и драматичная история, дорогие друзья. История о предательстве самых близких людей, но в то же время, история о невероятной силе духа одной женщины, которая смогла пойти против всех и восстановить справедливость. Я уверен, что она никого не оставила равнодушным. И, наверное, главный вопрос, который остается у каждого из нас после финала, а правильно ли поступила Катя? С одной стороны, она вывела на чистую воду воров, мошенников и даже убийц. Она остановила страшное преступление, ведь ее отец и сестра годами травили детей-сирот и стариков.
Она очистила имя своей матери и возродила семейное дело на принципах честности. Ее победа кажется абсолютной. Но с другой стороны, цена этой победы оказалась ужасной. Она собственными руками разрушила свою семью. Отправила за решетку родного отца и сестру. Стоила ли справедливость такого тотального уничтожения? Был ли у нее другой путь, может быть, менее жестокий? могла ли она найти в себе силы простить их, или такие преступления прощать нельзя. Что вы думаете по этому поводу? Мы бы очень хотели узнать ваше мнение. Может быть, у вас остались какие-то вопросы по сюжету? Что-то показалось вам не до конца раскрытым? Или вам просто любопытно, как сложилась дальнейшая судьба кого-то из героев? Пожалуйста, не стесняйтесь, напишите обо всем, что вас волнует, в комментариях под этим видео.
Я обязательно прочитаю все ваши мысли. И конечно, если эта история тронула вас, если вы сопереживали Кате и с замиранием сердца следили за ее борьбой, пожалуйста, поддержите нас.