Вы когда-нибудь замечали, что в самую трудную минуту нам чаще всего говорят: «Держись!», «Возьми себя в руки», «Время лечит»?
Эти слова, рожденные чаще всего беспомощностью и желанием помочь, на деле становятся самым одиноким звуком на свете. Мир требует от вас стать сильнее, в то время как внутри — лишь пустота, и нет сил даже на то, чтобы встать с кровати. Возникает ощущение, что с вами что-то не так, раз вы не можете справиться с тем, что другие называют «жизнью».
Именно в этот момент и рождается главный вопрос: а что, если есть место, где не надо «держаться», а просто позволят быть — слабым, растерянным, сломленным, неспособным найти «правильные» слова для своей боли? Таким местом становится кабинет психолога.
Здесь вас не будут учить, как жить. Основная моя задача как психолога – поддержать человека в беде, дать ему возможность пережить самое острое состояние, помочь понять, что делать дальше.
Я не спасатель на шумной станции метро, я — тихая гавань для корабля, попавшего в шторм. Я не учу, как плыть, а помогаю починить паруса и залатать пробоины, чтобы человек снова смог держать курс — свой собственный.
Боль, утрата, растерянность — это не симптомы болезни, а часть живой, чувствующей человеческой сущности. Поэтому я к любому страданию отношусь очень трепетно.
Чужая душа в момент горя похожа на свежую рану. Прикосновения могут быть только самыми бережными. Я считаю, что нельзя грубо лезть в чужую душу, к ней надо подходить "на цыпочках."
Это значит — не допрашивать, не торопить, не перебивать. Создать пространство, где можно молчать, плакать, злиться или быть безучастным — и все это будет принято.
Я не рвусь спасать и немедленно решать проблемы, а именно нахожусь рядом с уважением к человеку, к его страданиям, спутанности чувств и мыслей.
Быть рядом — это не пассивность. Это активное, осознанное присутствие, которое дает человеку главное — чувство, что он не один в своем аду. Что его ад видят, признают его существование и не отворачиваются.
Ко мне приходят люди, чье «Я» поглощено горем. Их мир сузился до размеров боли, и в нем нет места ничему другому. Они находятся в своего рода психологическом коконе.
Но терапия — это процесс, который потихоньку, ниточка за ниточкой, разматывает этот кокон. И я всегда с надеждой жду момента, когда появится просвет.
У меня есть маркеры, помогающие понять, что человеку стало немного легче. Например, в момент, когда он как бы выныривает из своего горя, смотрит на психолога с сочувствием и говорит: «Какая у вас тяжелая работа. Как вы справляетесь? Спасибо вам».
Это — не просто вежливость. Это значит, что фокус внимания человека чуть сместился со своего переживания, он смог увидеть рядом другого и подумать о нем.
Это первый луч света в его темной комнате, знак того, что душа начала оживать и восстанавливать свою естественную способность к эмпатии и связи.
Я всегда радуюсь, когда такое происходит, потому что это победа жизни над оцепенением, маленькое, но такое важное чудо.
Также я сталкиваюсь с парадоксом. Конечно, на то я и профессионал, чтобы выполнять свою работу, но при этом живой человек, сочувствующий и сопереживающий.
Невозможно полностью отстраниться от горя и сказать себе: «Меня это не касается». Моя работа заключается в том, чтобы человеку в беде стало чуть легче, чтобы он почувствовал, что сможет пережить утрату, а значит, специалиста это не может не касаться.
Чтобы помочь, я искренне сопереживаю горюющему, чтобы он почувствовал человека рядом. Только так рождается тот фундамент доверия, без которого любая техника бессмысленна.
Человек в горе — как радар, он считывает фальшь. Если рядом холодный, отстраненный профессионал, он инстинктивно закроется, и помочь будет невозможно.
Но здесь и заключена главная профессиональная дилемма. Сопереживая и сочувствуя, нельзя перейти грань и, скажем, начать рыдать, потому что людям в горе нужен не плачущий и скорбящий, а сильный человек, который может поддержать. Моя сила — не в отсутствии чувств, а в способности быть «контейнером» для его невыносимых эмоций.
Я принимаю его боль, перерабатываю ее своим профессиональным опытом и возвращаю ему в виде понимания, поддержки и ясности.
Также мне сразу неизвестно, с каким запасом жизненных сил человек. У кого-то такой ресурс, что он и сам справится с горем, и другим поможет. Но не все так могут и не всегда.
И это, наверное, самое тяжелое – когда нет внутреннего ресурса. Это состояние, когда встать с кровати — подвиг, когда будущее выглядит как сплошная черная стена, а прошлое причиняет физическую боль.
В такие моменты бесполезно призывать к силе воли или говорить «возьми себя в руки». Рук просто нет.
В таких случаях необходима внешняя поддержка, человеку важно слышать: «Я с тобой. Пока ты не можешь сам справиться, но ты сможешь потом, а сейчас мы будем все делать вместе».
В самом деле, внешняя поддержка – как костыли. Когда у вас сломана нога, вы не стесняетесь ими пользоваться. Они не решают проблему вместо вас — они помогают вам идти, пока нога не заживет. Они дают опору, когда своей нет.
Так и психолог — это «костыли для души», временная, но жизненно необходимая опора. А потом силы к человеку приходят, и потихоньку все налаживается. И он с благодарностью ставит эти «костыли» в угол, потому что снова научился ходить сам.
Итогом терапии становится не просто «решение проблемы». Это обретение нового языка для описания своих чувств, это карта своей собственной души, это инструменты, которые остаются с человеком навсегда.
Автор: Довгулевич Марина Александровна
Психолог, Подростковый психолог
Получить консультацию автора на сайте психологов b17.ru