— Тебя видели в ресторане… с каким-то мужиком! — в голосе Максима клокотало возмущение, словно он пытался удержать внутри бурю.
— Неужели? — в моей усмешке проскользнула тень горечи. — И кто же удостоился такой чести?
— Димка с Серегой, — отрезал муж, в его тоне звенела уверенность, выкованная из ревности и сомнений. — Говорят, вы там… вели себя… как старые любовники.
— И ты им поверил? — осторожно, словно хрусталь, опустила я тарелку с супом на стол. — Димке, который на твоем дне рождения взахлеб рассказывал, как "склеил" близняшек где-то в азиатской глуши? Сереге, что до сих пор лжет жене о рыбалке, а сам просаживает состояние в игорных домах?
— Они мои друзья, Наташа. С чего им врать о таком? — Максим устало потер лицо ладонями, и я заметила предательскую дрожь в его пальцах. — Я не хочу в это верить, слышишь? Не хочу! Но… они оба видели. Независимо друг от друга.
Вот оно как… Семь лет брака, словно карточный домик, готовы рухнуть от показаний двух великовозрастных ветрогонов, для которых дружеская подлость – высшая степень мужской солидарности.
Я опустилась на стул напротив мужа и сомкнула руки на столе – мама всегда говорила, в серьезном разговоре ладони должны быть открыты, это знак искренности.
— Макс, — спокойно начала я, чувствуя, как внутри нарастает ледяное спокойствие, — во вторник я просидела в офисе до девяти вечера. В среду возила твою маму к врачу, можешь позвонить, она с радостью подтвердит. В четверг…
И тут слова застряли в горле комом.
— В четверг я действительно была в ресторане, — произнесла я, стараясь сохранять невозмутимый тон. — С коллегой. Обсуждали рабочие моменты.
— Рабочие моменты, — эхом отозвался Максим.
В его голосе проскользнула та самая интонация, от которой у меня всегда начинала пульсировать висок. Интонация прокурора, уже подписавшего обвинительный приговор, но из формальной вежливости выслушивающего последнее слово подсудимого.
— В баре. Вечером. Ну да, ну да…
Волна раздражения захлестнула меня.
— А что, теперь мне отчитываться о каждой своей встрече? Расписываться в журнале посещений при выходе из дома? — слова сорвались с губ, как пробка из бутылки, и остановить этот поток я уже не могла. — Или ты сразу браслет на меня наденешь, электронный, чтобы отслеживать каждый мой шаг?
— Не передергивай, — поморщился Максим, — я просто спросил.
— Нет, ты не спрашиваешь. Ты уже все решил. Димка нашептал, Серега подтвердил, и вот он, вердикт, — я скрестила руки на груди, пытаясь унять дрожь. — Семь лет, Макс. Семь лет я была рядом. Когда тебя сократили, кто пахал на двух работах, чтобы мы не остались на улице? Когда твой отец попал в больницу, кто две недели ночевал в коридоре, не отходя от него? Когда твоя драгоценная мамочка каждые выходные приезжала учить меня правильно щи варить, кто молчал и улыбался, глотая обиды?
— Да при чем тут это? — взорвался он, резко вскакивая и зашагав по кухне. — Я не говорю, что ты плохая жена. Просто… Может, ты устала? Всякое бывает. Людям свойственно ошибаться.
Я тоже поднялась и, отвернувшись, принялась с остервенением мыть посуду, словно пытаясь отмыть грязь и обиду. А в голове, как старая кинопленка, проносились обрывки воспоминаний… Как-то в первую нашу зиму мы с Максом вырвались на прогулку в самый разгар снегопада. Он сорвал с меня шапку, запрокинул мое лицо к небу, сказал, что я похожа на настоящую снежную королеву, и поцеловал прямо посреди заснеженной улицы…
Увы, от прежнего Макса, романтика и мечтателя, не осталось и следа. С горечью я осознавала: живу рядом с человеком, чье доверие принадлежит скорее стае глуповатых приятелей, чем собственной жене.
– Знаешь что, Максик, – повернулась я к нему, и в голосе звенела сталь, – позвони Андрею. Тому самому «мужику» из ресторана. Позвони и осведомись. А заодно и его жене, она на девятом месяце, между прочим. Сообщи ей, что, по заверениям твоих друзей, ее благоверный развлекается с замужней дамой из соседнего отдела.
– Наташ, ну чего ты сразу в штыки…
– Или еще лучше, – мой голос набирал обороты, – давай рванем сейчас к Димке. Пусть повторит мне все это в лицо. Пусть опишет мой наряд, напиток, мое поведение. Ну что, поедем?
Максим молчал, буравил взглядом собственные ладони. Я знала этот жест – так он прятался, когда правда больно ранила его самолюбие. Упрямый, до одури, убежденный в собственной непогрешимости…
– Что, не поедешь? – усмешка тронула мои губы. – И даже звонить Андрею не осмелишься? Запишем. М-да… не подозревала, что в тебе столько трусости.
Щеки Максима вспыхнули.
– Да с чего ты взяла, что я трус?
– А с того, – мой взгляд впился в его глаза, словно гвоздь, – что обвинить – дело плевое. А вот взять и проверить… Для этого, знаешь ли, нужно мужество.
Молчание сдавило комнату.
– Знаешь что, Максик? Я устала, – произнесла я тихо, но отчетливо, – Устала доказывать, что я – это я. Знаешь, в чем твоя проблема? Ты не веришь мне не из-за бреда, который тебе нашептали дружки. Ты не веришь, потому что тебе так… удобнее. Ведь так намного проще. И в самом деле, почему бы не свалить на меня груз всех наших проблем? Мы отдалились, потому что Наташа мне изменила. Верно?
Он молчал, и в этой тишине я услышала приговор.
– Ясно, – выдохнула я, словно воздух из проколотого шара.
И пошла собирать осколки нашей совместной жизни в дорожную сумку.
Минут через десять в дверях спальни возник силуэт Максима, растерянный и какой-то чужой.
– Ты чего? – спросил он, словно не понимая, что сам же и разрушил наш мир. – Наташ, ну не надо так.
– Мне нужно вдохнуть свежий воздух, подумать, как жить дальше, – ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Поживу у Ленки пока.
– Из-за какой-то ерунды…
– Ерунды? – горько усмехнулась я. – Макс, ты только что обвинил меня в измене, поверив сплетням двух своих дружков. Ты даже не попытался поговорить, услышать меня. Я сразу оказалась виноватой. Это не ерунда, милый. Это значит, что семь лет, казалось, наполненных счастьем, обернулись пустым звуком.
Он что-то бормотал, оправдываясь, но я уже не слышала. Механически складывала вещи, вызвала такси…
Когда я выходила, он сидел на кухне, потерянный, уставившись в тарелку с остывшим супом. В глазах – вина и отчаяние. Я хотела сказать что-то на прощание, но слова застряли в горле, словно ком. Просто вышла, оставив его наедине с руинами нашей любви.
У Ленки я пробыла три дня, словно в карантине от боли. На четвертый Макс начал звонить, но я игнорировала его звонки, словно назойливых москитов. На пятый день он пришел к Ленке, стоял под дверью, как побитый пес, целый час и хриплым голосом умолял меня выйти. Ленка хотела его выгнать, но я вышла сама, чтобы положить конец этому представлению.
— Наташ, прости! — сорвалось у него с губ, едва он переступил порог. Голос дрожал, как натянутая струна. — Димка… признался. Это был дурацкий розыгрыш. Они поспорили, что я поверю. Серега клянется, не думали, что все так далеко зайдет. Прости, пожалуйста! Вернись… домой, ладно?
Я смотрела на него, осунувшегося, с щетиной и воспаленными от бессонницы глазами, и не ощущала ровным счетом ничего. Ни испепеляющей злости, ни капли жалости. Пустота.
— Знаешь, Макс, в чем вся трагедия? — проговорила я после затянувшейся паузы, в которой, казалось, звенела тишина. — Если бы ты мне поверил тогда, на кухне… Если бы просто сказал, что веришь мне, а не их грязным сплетням, мы бы сейчас были дома. Вместе. Но ты выбрал не меня…
— Но теперь я знаю правду! — в отчаянии воскликнул он.
— И что это меняет? Ты великодушно готов простить мне измену, которой не было? Или ждешь, что я упаду в ноги и буду благодарна за то, что ты снизошел до выяснения истины?
Он замолчал, опустив взгляд. И в этот момент меня словно оглушило: весь наш брак был хрупкой иллюзией, карточным домиком, рассыпавшимся от первого же порыва ветра. Оказалось, за семь лет мы так и не постигли самой сути – доверия…
— Иди домой, Макс, — тихо сказала я, — встреться с друзьями, пропусти пару стаканчиков. Забудь. Жизнь продолжается.
Он долго маячил под окнами Ленкиной квартиры, названивал, засыпал сообщениями… В суд он так и не явился. Развели заочно. Да и как жить с человеком, который тебе не верит? Как строить дом на песке?