— Ира, привет! С возвращением тебя!
Ирина едва удерживала в руках две неподъёмные сумки и пакет с гостинцами, оборачиваясь на оклик. Из приоткрытой двери напротив выглядывала Татьяна, соседка. Вид у неё был какой-то нашкодивший, глаза бегали, а на лице застыла натянутая, резиновая улыбка.
— Тань, привет. Да, вот, наконец-то дома. Выжата как лимон, — Ирина перехватила поудобнее ручки пакета, который предательски выскальзывал.
— Я вижу, вижу… Ты уж прости, что я так сразу, — Татьяна шагнула на лестничную клетку, понизив голос до заговорщицкого шёпота. — Шумно у вас тут было без тебя. Я грешным делом подумала, ремонт затеяли…
Ирина недоумённо нахмурилась. Какой ремонт? Олег бы предупредил.
— В смысле, шумно? Олег что-то сверлил?
— Да нет, не сверлил… — Татьяна замялась, нервно теребя пояс халата. — Музыка ночами. И гости… часто. Я, конечно, не лезу, сама знаешь, но слышимость у нас аховая. Особенно когда… ну… девицы приходят. Разные. Я просто подумала, может, ты в курсе. Сестра его или ещё кто…
Каждое слово соседки падало в гулкую от усталости пустоту в голове Ирины и превращалось в ледяную иглу. Сестра. У Олега не было сестры. Сумки вдруг налились свинцом. Фальшивая улыбка Татьяны, её бегающий взгляд, это лицемерное «не лезу» — всё сложилось в одну чёткую, мерзкую мозаику. Она молча кивнула, не в силах выдавить из себя ни слова благодарности, ни дежурной вежливости. Просто развернулась, вогнала ключ в скважину и толкнула дверь.
Квартира пахла чужаком. Смесь терпкого одеколона Олега и едва уловимого, приторно-сладкого шлейфа незнакомых духов. Сам он вылетел из комнаты с радостным воплем, раскинув руки для объятий.
— Солнышко, вернулась! А я уже извёлся весь! Думал, бросила меня совсем!
Он попытался заключить её в объятия, но наткнулся на баррикаду из сумок и её каменное изваяние. Она не разделась, не разулась. Стояла на пороге своего дома, как следователь на месте преступления.
— Весело тут у тебя было, я погляжу, — произнесла она ровно, безжизненно. Её голос был глухим и спокойным, и от этого спокойствия Олегу стало не по себе.
— В смысле? — улыбка медленно сползала с его лица, как плохо приклеенная маска. Он оглянулся, словно ища в квартире улики. — Я скучал, работал как вол.
— Не ври, Олег. Таня говорит, у тебя тут дискотеки были. С девицами. С разными, — она чеканила каждое слово, глядя ему в переносицу.
Он дёрнулся, словно от удара током. Лицо его на миг исказила паника, но он тут же собрался, пытаясь изобразить праведный гнев.
— Да ты что, сдурела? Эту сплетницу слушать! У неё язык без костей! Я… ко мне Серёга заглядывал пару раз, пивка попить, музыку врубили, было дело. Но какие девицы? Ты о чём вообще?
Он говорил торопливо, сбивчиво, и эта суета была красноречивее любого признания. Ирина криво усмехнулась. Это была жуткая усмешка, лишённая тени веселья. Она опустила сумки на пол. Стук показался громоподобным.
— Ясно. Значит, Серёга. А пахнет от него, видимо, женским парфюмом. Дорогим. Сладким, — она шагнула вперёд, тесня его вглубь коридора. — Мне не нужны твои сказки. Мне вообще от тебя больше ничего не нужно. Собирай манатки.
Он замер, растеряв остатки бравады.
— Ир, ты чего? Ты с дороги, устала, накрутила себя из-за какой-то ерунды…
Она оборвала его жестом. Взгляд её был твёрд, как гранит.
— Завтра чтобы духу твоего здесь не было! Если я проснусь, а ты и твое барахло ещё здесь — вызываю наряд! И не надейся, что я шучу!
В его глазах метнулся страх, потом злоба, а следом — холодный расчёт. Он понял: спорить бесполезно. Оправдываться — глупо. Партия проиграна. Не проронив больше ни звука, он развернулся и побрёл в спальню. Ирина осталась в коридоре, слушая, как он поспешно распахивает шкаф, как звенят молнии на спортивной сумке, как он лихорадочно сгребает вещи. Ни скандала, ни упрёков, ни покаяния. Просто тихая, деловитая эвакуация. И эта его покорность унижала больше любого крика. Через час он проскользнул мимо, не глядя, обулся и, тихо притворив дверь, растворился в ночи.
Рассвет не принёс облегчения, он принёс ледяную ясность. Ирина не сомкнула глаз. Она сидела на кухне с остывшим кофе, глядя в окно на серый город, и чувствовала, как внутри неё вымерзает всё, что связывало её с Олегом. Не было боли, не было слёз. Было ощущение гадливости. Будто в её дом, в её душу натащили липкой грязи, и теперь предстояла генеральная уборка. До скрипа, до стерильности.
Она достала самые большие мусорные мешки и приступила. Ванная. Зубная щётка, бритва, почти полный флакон одеколона — подарок на годовщину, халат. Она действовала как хирург, удаляющий некроз — чётко, быстро, без сантиментов. Спальня. Его подушка, пропитанная его запахом. Постельное бельё — в стирку на кипячение. Из шкафа полетели футболки, джинсы, свитера. Она не складывала, она трамбовала их в чёрное чрево мешка, как токсичные отходы.
В тот момент, когда она вытряхивала ящик с носками, телефон ожил. «Наталья Петровна». Мать Олега. Ирина на миг замерла, а потом с ледяной усмешкой ответила.
— Слушаю вас, Наталья Петровна.
— Ирочка, здравствуй, дорогая! — голос свекрови сочился патокой. — Я так переживаю, Олежек звонил, сам не свой… Что у вас стряслось, солнышко? Поругались?
Ирина выпрямилась, держа телефон, как оружие.
— Мы не поругались. Мы расстались.
Пауза в трубке повисла тяжёлая, гнетущая. Сладость в голосе сменилась металлом.
— Как это расстались? Ира, нельзя же так, с плеча. Ну, повздорили, бывает. Мужики — они же как дети малые. Оступился — направь, а не гони взашей.
— Вашего «малыша» я никуда не направляла. Я просто указала ему на выход, — её голос был монотонным, как стук метронома.
— Да что ты себе позволяешь! — Наталья Петровна сорвалась на крик. — Я всегда знала, что ты чёрствая эгоистка! Вся в работе, в карьере! Мужику ласка нужна, уют! А ты что? Пустые стены и холодная постель! Неудивительно, что он тепла на стороне искал! Сама виновата!
Ирина тихо, сухо рассмеялась.
— Тепла? Наталья Петровна, то, что он искал, называется иначе. И находил он это, судя по всему, регулярно и прямо здесь, в моей постели. Так что с теплом перебоев не было. Были перебои с совестью.
— Ах ты… Да как ты смеешь! Мой сын — золото, красавец, успешный! Девки за ним табунами бегают! А ты, вместо того чтобы держаться за него, устроила истерику из-за ерунды! Пустышка!
Она выплеснула этот поток яда, задыхаясь от гнева. Ждала оправданий, слёз. Но Ирина молчала, давая ей иссякнуть. А потом ответила так же ровно:
— Наталья Петровна, ваше «золото» оказалось дешёвой подделкой, которой место в ломбарде, а не в моём доме. Хотите — забирайте его мешки, я их у порога выставила. Там всё его приданое.
— Ты… ты пожалеешь! Я тебе… — в трубке захрипело, и связь оборвалась.
Ирина посмотрела на погасший экран и положила телефон. Разговор лишь укрепил её решимость. Он был не просто изменником. Он был плодом этой слепой материнской любви, оправдывающей любую низость. Она с удвоенной энергией взялась за чистку. Это был уже не клининг, это был экзорцизм.
Гостиная. Приставка, диски, джойстики. Всё в мешок. Его кружка с дурацким принтом. Зарядка от ноута. Она работала безжалостно. Никакой ностальгии. Каждая вещь была уликой, грязью, оскверняющей её пространство.
К полудню всё было кончено. Три чёрных мешка стояли в коридоре, как памятники краху. Квартира опустела, но в этой пустоте была чистота. Воздух стал прозрачным. Ирина обошла владения. В шкафах просторно, в ванной свободно. Никаких разбросанных носков. Она чувствовала стерильность. Опухоль удалена. Жизнь продолжается.
Три чёрных мешка у двери напоминали мешки для трупов. Ирина вынесла их на площадку без тени сожаления. Заперла дверь на два оборота и глубоко вздохнула. Воздух в квартире изменился. Исчезли чужие запахи, ушло ощущение присутствия постороннего. Но оставался едва уловимый налёт, который требовал зачистки.
Взгляд упал на письменный стол. Его «кабинет». Столешница пуста — технику он унёс. Но ящики… Там всегда оседает пыль прошлой жизни. Движимая перфекционизмом, она рванула верхний ящик.
Хаос. Чеки, ручки, мотки проводов, визитки, батарейки. Она сгребала всё это в ведро. Пальцы наткнулись на холодный гладкий предмет. Внешний диск. Чёрный кирпичик. Странно. Он трясся над своими файлами. Забыть такое можно только в панике.
Хотела выбросить. Но что-то удержало. Не любопытство, а желание поставить точку. Убедиться, что не осталось ничего, что дало бы ему повод вернуться. Никаких зацепок. Полное обнуление.
Ирина подключила диск к ноутбуку. Папка «Архив». Кликнула. Мир сжался до пикселей.
Не архив. Коллекция. Трофеи. Папки с женскими именами. «Марина». «Света». «Лена_работа». «Юля_йога». Больше десятка. Сердце не ёкнуло. Оно заледенело.
Дрожащей рукой открыла первую. «Марина». Фото. Блондинка на её кухне, в её кресле. В её шёлковом халате. С её любимой кружкой. Другое фото — та же девица на их кровати, на стороне Ирины, позирует.
Пальцы похолодели. Следующая папка. «Света». Брюнетка в ванной. Селфи в зеркале. На фоне баночек Ирины. Другой кадр — Света курит у окна, стряхивая пепел в фикус Ирины.
Это было не предательство. Это было осквернение. Вторжение. Он пускал их в её святая святых, давал трогать её вещи, спать на её белье. Каждое фото — плевок в душу.
Слёз не было. Боль перегорела, превратившись в ярость. Холодную, дистиллированную. Ярость, требующую не крика, а действия. Возмездия.
Она не удалила. Она создала папку «Киносеанс». И начала копировать. Самые грязные, самые унизительные кадры. В халате. На подушке. В ванной. Она работала бесстрастно, как прокурор, собирающий улики. Это больше не было её болью. Это было её оружием.
Ожидание было спокойным, как перед бурей. Ирина приняла душ, переоделась, сварила кофе. Квартира сияла. В гостиной полумрак, шторы задёрнуты, чёрный экран телевизора ждёт сигнала. Она знала: он объявится. Диск — его компромат, его ахиллесова пята.
Звонок ближе к вечеру. Олег. Ирина выждала паузу.
— Да.
— Ир, привет… — голос заискивающий, жалкий. — Слушай, я там… забыл одну штуку. В столе. Диск. Там работа, проекты горят.
— Знаю.
Пауза. Он ждал криков. Но не этого могильного спокойствия.
— Можно… я заскочу? На секунду.
— Заскакивай, — голос её был сладок, как яд. — Только не один. С мамой приезжай.
Тишина. Шок.
— С мамой? Зачем?
— Есть пара вопросов. Да и ей будет любопытно взглянуть на проекты своего «золотого мальчика». Жду через час.
Отбой. Она знала: приедут. Наталья Петровна не упустит шанса прочесть мораль, а Олег спрячется за юбкой.
Ровно через час — звонок. В глазке — дуэт: насупленная Наталья Петровна и понурый Олег.
— Заходите.
— Мы быстро, — процедила свекровь. — Олег заберёт своё, и ноги нашей тут не будет. Без сцен, прошу.
— Без сцен, — кивнула Ирина. — В гостиную. Диск там.
Они прошли. Олег рванулся к столу, но Ирина остановила его жестом.
— Стоять. Сядьте. Оба.
Они сели на диван, как на иголки. Наталья Петровна открыла рот, но Ирина опередила.
— Вы говорили, Наталья Петровна, что я виновата. Что мужчине нужен уют, а я давала холод. Что я пустышка. Хотели знать причину развода? Смотрите.
Пульт. Экран ожил. Фото. Блондинка Марина в халате Ирины, с чашкой, на кухне.
Свекровь моргнула. Олег побелел, вцепившись в обивку.
— Ира, выключи!
Клик. Та же девица на их ложе, на подушке Ирины.
— Вот оно, тепло, которого ему не хватало, — прокомментировала Ирина ледяным тоном.
— Олег, это что? — прошипела мать.
— Это… фотошоп! Подстава! — заблеял он, трясясь.
Клик. Света в ванной. Клик. Юля на диване. Клик. Лена. Калейдоскоп измен. Парад грязи на большом экране. Каждое фото — улика. Свидетельство осквернения дома.
Лицо Натальи Петровны менялось. Гнев, растерянность, ужас, отвращение. Она смотрела на сына, как на чудовище. На жалкого труса, превратившего дом в притон.
Экран погас. Ирина положила пульт.
— Диск на столе. Забирайте. И вон.
Олег схватил диск и пулей вылетел из квартиры. Наталья Петровна поднялась тяжело, как старая женщина. Подошла к Ирине. В глазах — стыд и пепел.
— Прости, — прошептала она и вышла, сгорбившись под тяжестью позора.
Замок щёлкнул. Ирина не чувствовала торжества. Пустота. Но чистая, стерильная. Она удалила папку «Киносеанс». Очистить корзину. Конец фильма.
Она распахнула окно. Свежий, влажный воздух ворвался в комнату. Ирина вдохнула. И впервые за сутки выдохнула. Свободна.