Странно, почему так жестоко устроен этот мир? Можно отдать искусству всю себя без остатка, стать живой легендой, заставить рукоплескать королей и президентов и все равно остаться одинокой.
Одинокой в высотке на Котельнической, где за окном шумит Москва, а в квартире тишина, будто в музее...
Галина Сергеевна медленно разглядывала фотографию в старом серебряном обрамлении.
Селигер, лето тридцать восьмого...
Она совсем молоденькая, в легком летнем платье, стоит у байдарки. А рядом с ней Николай Эрнестович, в светлой рубашке, загорелый, смеющийся.
Когда это было? Почти сорок лет назад. Неужели правда прошло столько времени?
Странное дело, ведь на сцене она проживала десятки чужих судеб, любила от имени Жизели и Джульетты, умирала как лебедь и воскресала как Золушка. А вот свою собственную настоящую и единственнуюлюбовь так и не сумела удержать.
Впрочем, разве можно удержать то, что изначально было обречено?
В Петроградское хореографическое училище девятилетнюю Галочку Уланову привели почти насильно. Шел восемнадцатый год, в городе царили голод, холод, разруха.
Семье артистов балета Мариинского театра нужно было как-то выживать, а училище работало как интернат: там кормили, одевали, согревали.
Вот мать Мария Федоровна и перешила для дочки платье из своего собственного.
В первое же утро девочка попыталась сбежать.
Она горько плакала, уткнувшись матери в колени, когда та приходила навещать.
«Я должна, — твердила себе маленькая Галя, утирая слезы. — Я должна».
Это слово въелось в сознание прежде, чем пришла любовь к танцу. Прежде, чем появилось хоть какое-то желание выходить на сцену.
Отец Сергей Николаевич растил дочку как сына. Он брал её на рыбалку, учил грести, разжигать костер. Галочка носила матроску и мечтала стать моряком. Но судьба распорядилась иначе.
Первые шесть лет в училище ее обучала собственная мать, строгая и требовательная Мария Федоровна Романова. А потом Галину взяла в класс сама Агриппина Яковлевна Ваганова.
И началась беспощадная и каждодневная работа.
«Раньше в Петербурге ходили конки. На лошадей надевали шоры, чтобы ничто их не отвлекало, — вспоминала потом Уланова. — Вот в таких шорах я и проходила почти всю свою жизнь».
Шестнадцатого мая тысяча девятьсот двадцать восьмого года после выпускного спектакля Галину Уланову приняли в труппу Ленинградского театра оперы и балета. Ей не было еще и девятнадцати.
А через год она уже танцевала Аврору в «Спящей красавице» и Одетту-Одиллию в «Лебедином озере».
Критики писали о какой-то особой, невиданной прежде одухотворенности. Но откуда было взяться этой одухотворенности девочке, которая почти не знала ничего, кроме балетного класса?
Она была нелюдимой, застенчивой, подчеркнуто корректной даже с близкими.
В семнадцать лет сблизилась с концертмейстером Исааком Меликовским, но отношения продлились недолго.
Потом был роман с партнером Константином Сергеевым, с которым она так гармонично танцевала «Жизель», что зал замирал. Говорили, между ними серьезное чувство, глубокое. Только он всегда обращался к ней на «вы», будто какая-то невидимая стена стояла между ними. А когда началась война, их пути разошлись. Константин больше ни с кем не танцевал «Ромео и Джульетту».
В тридцать седьмом году в Москву из Ленинграда стал приезжать красавец-актер Юрий Завадский.
Галантный, обаятельный, старше на шестнадцать лет. Добивался ее расположения, уговаривал, писал письма. Она согласилась. Но даже поженившись, они жили в разных квартирах, виделись редко. Не вели совместного хозяйства, подолгу молчали при встречах.
«Два творческих человека только так и могут существовать», — объясняла Галина Сергеевна.
Впрочем, объяснять приходилось редко, потому что о личной жизни она не любила говорить, считая это слишком интимным.
Летом тридцать восьмого Галина Сергеевна, как обычно, уехала на Селигер.
Любому обществу она предпочитала одиночество, тишину, общение с природой.
Вставала на рассвете, брала байдарку, патефон и уплывала куда глаза глядят. Ставила на воду пластинку с Чайковским и часами так сидела одна-одинешенька среди воды и неба.
Николай Эрнестович Радлов увидел ее именно так - хрупкую фигурку в байдарке под музыку.
Импозантный, подтянутый художник сорока девяти лет, интеллигент до мозга костей. Профессор, искусствовед, иллюстратор, создатель знаменитых «Рассказов в картинках». Он был женат, имел взрослых дочерей. Все его ученицы были в него влюблены, он умел очаровывать, умел говорить об искусстве так, что хотелось слушать часами.
Поначалу Галина особого впечатления на него не произвела. Да и сам он показался ей просто одним из многочисленных отдыхающих. Но Николай Эрнестович не был бы собой, если бы не попытался произвести впечатление на загадочную балерину. Услужливый, галантный, образованный, он умел нравиться. И очень скоро стал желанным гостем.
А потом что-то случилось.
Будто кто-то повернул ключ в замке, который двадцать восемь лет был заперт наглухо. И Галина Сергеевна вдруг поняла, что это оно и есть - настоящее.
Не дружеская привязанность, не уважение, не привычка работать вместе. А любовь. Та самая, о которой поют в операх и которую она столько раз изображала на сцене, не понимая на самом деле, о чем речь.
Искренность и пылкость ее чувств стали сюрпризом для Радлова. Он тоже был увлечен, конечно. Но на большее, чем мимолетный курортный роман, не рассчитывал.
У него была жена, налаженная жизнь, репутация. А тут молодая знаменитая балерина, которая вдруг начала засыпать его письмами, полными нежности, страха потери, признаний.
Уехала Галина с Селигера первой.
И тут же две телеграммы одна за другой полетели в Москву. Как мрачен кажется теперь Ленинград без него! Передавала привет любимцу художника, собаке Степану. А потом письма, письма, письма. О жизни, о чувствах, о том, как боится его потерять.
Радлов растерялся. Такого напора он не ожидал. Ему нравилась Уланова, но семью разрушать он не собирался. И тогда Николай Эрнестович написал то самое письмо о том, что все кончено, что не надо больше писать, не надо искать встреч.
Двадцатого января сорокового года на сцене Кировского театра состоялась премьера балета «Ромео и Джульетта» Сергея Прокофьева.
Галина Уланова танцевала Джульетту. Вся партия шла на одном дыхании. Счастье зарождающейся любви, отчаяние разлуки, боль, горечь, смерть.
Зал рукоплескал стоя. Борис Пастернак, сидевший в ложе, плакал: «Боже, каких вершин может достигнуть творчество!» Сергей Эйзенштейн, потрясенный до глубины души, бормотал: «Это точно дух Божий! Как удержать, сохранить на земле это чудо?»
Но никто не знал, что в тот вечер на сцене Уланова хоронила собственную любовь. Она прощалась с Николаем Радловым, превратив личную трагедию в высокое искусство.
Её партнер Константин Сергеев много лет спустя говорил, что никогда больше ни с кем не видел такой Джульетты.
Через два года, в сорок втором, Галина Сергеевна узнала, что Радлова больше нет. Он погиб во время бомбежки, организм не справился с тяжелыми травмами.
Известие она восприняла на удивление спокойно. Будто в душе его уже давным-давно не было. Будто похоронила еще тогда, в январе сорокового, танцуя мертвую Джульетту над телом Ромео.
Война застала труппу врасплох.
Театр эвакуировали сначала в Пермь, потом в Алма-Ату. Галина металась по стране: Свердловск, Казань, Молотов. Танцевала в госпиталях перед ранеными, на заводах перед рабочими. Фотографию ее солдаты носили в шинелях, как икону.
«Душа русского балета», — писали в газетах.
А она все ждала писем от Юрия Завадского, который остался в Москве. Писем приходило мало. Когда после Победы вернулась в Ленинград, поняла, что все кончено. Развелись тихо, по-дружески.
Юрий Александрович до самой смерти в семьдесят седьмом году приходил к ней на чай. Этот большой красивый мужчина робел перед маленькой хрупкой Галиной Сергеевной, словно перед иконой.
Самый яркий роман случился с актером и режиссером Иваном Берсеневым.
Тот тридцать пять лет прожил с актрисой Софьей Гиацинтовой, любил жену, но ничего не мог с собой поделать. Увидел Уланову на сцене и пропал.
Ради нее бросил семью, переехал к ней на Новослободскую. Два года они были вместе. А потом, в пятьдесят первом, Иван Николаевич умер.
И Галина Сергеевна переселилась в высотку на Котельнической набережной. В ту самую квартиру, где сейчас разглядывала старые фотографии...
После Берсенева был художник Большого театра Вадим Рындин. Умный, начитанный, на восемь лет старше. Боготворил Галину Сергеевну, но не мог справиться с одной слабостью. Несколько лет терпела, а потом просто выгнала. До конца дней Рындин считал Уланову главной женщиной своей жизни, но больше их пути не сходились.
В пятьдесят шестом Большой театр впервые выехал на гастроли за границу. Лондон. Туманный Альбион, чопорная публика, строгие критики. Галине Сергеевне было сорок шесть, что по балетным меркам возраст почти пенсионный.
А она должна была танцевать четырнадцатилетнюю Джульетту.
Перед спектаклем нервничала так, что руки тряслись.
Но стоило оркестру взять первые аккорды и страх исчез. Было только то, что всегда: музыка, сцена, роль. После спектакля британская публика сошла с ума.
Машину с Улановой подняли на руках. Критики писали, что такого успеха не видели со времен Анны Павловой.
Принц Филипп, муж королевы Елизаветы, прислал в гримерную огромный букет роз. Поговаривали, что герцог Эдинбургский был настолько очарован русской балериной, что... Впрочем, слухи - дело темное. Сама Галина Сергеевна на вопросы отвечала односложно и немедленно меняла тему.
В шестидесятом она станцевала «Шопениану» и объявила о завершении карьеры.
Больше на сцену не вышла ни разу. Осталась в Большом балетмейстером-репетитором. Передавала свое искусство молодым: Екатерине Максимовой, Владимиру Васильеву, Николаю Цискаридзе.
«Влюбляйтесь, — говорила она ученицам. — Кто не умеет любить, танцовщицей не станет».
И тут же, будто спохватившись, добавляла: «Но помните, что семья и сцена несовместимы. Придется выбирать». Это мать внушила ей еще в детстве. И Галина Сергеевна сделала выбор раз и навсегда.
***
...Галина Сергеевна отложила фотографию и медленно поднялась из кресла. За окном стемнело. На Котельнической набережной зажигались огни, где-то внизу гудели машины, шла обычная московская жизнь.
Она подошла к зеркалу, машинально поправила седые волосы. Стрелка на весах по-прежнему замирала на сорока девяти килограммах, как в годы на сцене. Дисциплина, дисциплина, дисциплина.
«Я должна». Это слово прошло через всю жизнь.
***
Однажды, уже в старости, журналисты спросили: «Жалеете ли о чем-нибудь?»
Галина Сергеевна задумалась, потом тихо сказала:
«Мечтала иметь крепкую семью. Единственного мужчину на всю жизнь, которому отдала бы всю себя. И детей. Но мать говорила, что карьера и материнство несовместимы. Вот я и выбрала карьеру».
Странно, почему так жестоко устроен этот мир? Можно стать живой легендой, единственной балериной, которой при жизни поставили памятник, можно покорить Лондон и Париж, можно войти в историю и все равно в старости сидеть в пустой квартире и думать: а что, если бы?..
Эх, если бы тогда, летом тридцать восьмого, не ответить на ухаживания обаятельного художника. Если бы не полюбить так сильно, так безоглядно. Если бы он... Но разве можно изменить прошлое? Разве можно прожить две жизни - одну для искусства, другую для любви?
Галина Сергеевна взяла со стола тетрадь - свой дневник, который вела всю жизнь. Полистала пожелтевшие страницы, остановилась на записи сорокового года:
«Сегодня танцевала Джульетту. Кажется, впервые по-настоящему поняла, что такое любовь. И что такое потеря».
Она долго смотрела на эти строки. Потом методично, страница за страницей, начала рвать тетрадь. Пусть никто не узнает. Пусть останется только то, что на сцене. Совершенство, красота, искусство. А все остальное... Все остальное пусть сгорит вместе с этими листами.
Ведь в конце концов она сделала правильный выбор. Правда же? Искусство осталось навсегда. Ее Джульетту будут помнить сто лет. А любовь... Что такое любовь по сравнению с бессмертием?
Только вот почему же так тоскливо на душе в этой пустой квартире на Котельнической? И почему на старой фотографии с Селигера двадцативосьмилетняя Галя Уланова улыбается так счастливо, как не улыбалась больше никогда?