Ольга жила тихо, как читальный зал в час обеденного перерыва. Шуршание страниц, стук пишущей машинки в отделе каталогов, да мерный шаг дежурного библиотекаря. Она работала библиографом в «Иностранке», и весь ее мир помещался между стеллажами с пахнущими стариной книгами. По вечерам она возвращалась в свою комнату в хрущевке в Черемушках, где ее ждала мама и кот Мурзик. Иногда ей казалось, что так и пройдет ее жизнь — в благородной тишине, но с тихим, ноющим чувством одиночества, которое не заглушали даже самые гениальные строки.
А где-то там, за Уралом, кипела другая жизнь. Жизнь, полная грохота, мужского смеха и бескрайней тайги. Там, на БАМе, в вагончике-общежитии, засыпал под храп товарищей Александр Петров. Он был бригадиром монтажников. Его руки привыкли к тяжести металла, а лицо — к колючему ветру. Но по вечерам, когда друзья играли в домино, он доставал из-под подушки затертый томик Есенина. Романтика этой стройки века когда-то манила его, но теперь все чаще одолевала простая человеческая тоска по дому, по чьему-то ласковому слову.
И вот однажды, словно судьба протянула между ними невидимую нить, их миры столкнулись.
Это произошло в библиотеке. Разбирая подшивку «Комсомолки», Оля наткнулась на рубрику «Найди своего единомышленника». Она всегда скептически относилась к таким объявлениям, но в тот день что-то щелкнуло. Может, накопившаяся тоска, а может, простое любопытство. Взяв листок бумаги, она, краснея от собственной смелости, написала:
«Здравствуйте. Мой мир — это тишина библиотечных залов и голоса великих писателей, говорящих со мной со страниц. Иногда мне кажется, что я и сама стала частью каталога — упорядоченной, но одинокой. Я мечтаю найти человека, с которым можно было бы молча смотреть на один и тот же закат, даже если нас разделяют тысячи километров. С уважением, Ольга из Москвы».
Письмо ушло в редакцию, а она тут же пожалела о своей сентиментальности. - «Господи, какая чепуха, — думала она, — сейчас какой-нибудь циник получит и будет смеяться».
А тем временем в медпункте на БАМе, куда он попал с ушибленной рукой, Саша от скуки листал ту самую газету. Его взгляд зацепился за это маленькое письмо. «Молча смотреть на один и тот же закат...» — перечитал он про себя. И что-то в этих словах отозвалось в нем тихой, давно забытой нотой. Вечером, преодолевая смущение, он сел за стол, отодвинул кружку с чаем и взял ручку.
«Здравствуйте, Ольга. Ваше письмо я прочел в газете. Вы пишете про закат, а я вчера видел, как лиса с лисятами перебегала дорогу. Они такие были ошалевшие, деловитые. И почему-то подумал, что жаль, не с кем этим поделиться. У нас тут закаты, конечно, видные, тайга до горизонта. А запах после дождя... Он пряный, густой, пахнет хвоей и земляникой, вроде бы несовместимые вещи, а вместе — правда жизни. Если хотите, давайте переписываться. Александр, с БАМа».
Ольга получила этот конверт с незнакомым почерком и долго держала его в руках, прежде чем вскрыть. Она ждала чего-то пафосного, «комсомольского». А прочитала — и засмеялась. Лисы! Земляника! Это было так неожиданно и.. мило.
Так началась их переписка. Два мира, два одиночества нашли друг друга.
— Ну что, опять пишешь своей несуществующей? — подкалывал Сашу его друг Михаил, закуривая на крыльце вагончика. — Брось, Саш, она там себя кинозвездой какой-нибудь нарисует, а приедешь — а там бабушка с клюкой!
Саша только отмахивался, но в глубине души червячок сомнения точил его. А что, если правда? Он — простой рабочий, выросший без отца, а она — московская интеллигентка. Что им делать?
В Москве Ольгу тоже отговаривала коллега Людмила, опытная и циничная дама за сорок.
— Олечка, ты книжками голову забила, — вздыхала она. — Ты его вживую не видела. А вдруг он пьет? Или характер — хоть святых выноси? Или женат, чего доброго!
Ольга молчала, но вечерами, перечитывая его письма, она не верила в это. В его словах была какая-то честная, мужская твердость и в то же время нежность. Они писали обо всем: о прочитанных книгах (оказалось, оба любят Пастернака), о смысле жизни, о детских мечтах. Он рассказывал о трудностях быта, о том, как их вагончик зимой промерзал насквозь, а она — о том, как соседи сверху залили их квартиру, и она с мамой сутки оттирала потолок.
Они сознательно не посылали друг другу фотографий. Это стало их принципом, их маленьким бунтом против обыденности.
«Давай узнаем друг друга не по карточке, а по душе», — как-то написала Оля.
«Согласен, — ответил Саша. — Фотография — это прошлое. А мы с тобой пишем будущее».
Шли месяцы. Два года. Их связка писем становилась все толще. Они стали необходимы друг другу, как воздух. И вот в одном из конвертов Оля прочла слова, от которых у нее задрожали руки.
- «Оля, моя вахта подходит к концу. Через месяц я в Москве. Давай встретимся? 9 мая, в 10 утра, у главного входа на Казанском вокзале. Под большими часами. Я буду ждать».
Начался ад ожидания. Ольга перебрала весь свой гардероб. Все казалось не тем — то слишком нарядно, то слишком просто. Она стояла перед зеркалом и думала: «А вдруг я ему не понравлюсь. Вдруг он такой... Большой и грубый? Нет, не может он быть грубым, он же цитирует Пастернака!».
Саша, трясясь в поезде через всю страну, тоже не находил себе места. Он купил новый костюм, который сидел на нем мешковато, и сжимал в руках букет сирени — она как-то писала, что обожает ее запах. Он представлял ее себе тысячу раз — то высокой и статной, то хрупкой, как тростинка. Друзьям шутки про «бабушку с клюкой» теперь не казались такими смешными.
День встречи настал. Солнечное утро 9 мая 1979 года. Казанский вокзал, кишащий народом. Саша, с пересохшим горлом, стоял под часами, пытаясь закурить, но никак не мог попасть фильтром сигареты в рот. Проходили минуты. Мимо него проносились люди с чемоданами, цветами, встречали, плакали, смеялись.
И вот он увидел ее.
Невысокая девушка в простом синем платье, с гладко зачесанными темными волосами. Никакого яркого макияжа, никаких кричащих деталей. В руках она держала не сумочку, а небольшую книгу. Она оглядывалась, и в ее серых, умных глазах читалась такая же робость и надежда, что и в его душе.
Их взгляды встретились.
Он сделал шаг. Сделала и она.
— Оля? — его голос прозвучал хрипло и неестественно громко.
— Саша! — выдохнула она, и ее лицо озарила такая теплая, такая счастливая улыбка, что у него сжалось сердце.
Он протянул ей букет сирени.
— Это тебе. Ты же любишь.
— Люблю, — кивнула она, принимая его. Их пальцы ненадолго коснулись.
И тут случилось то, чего они так боялись — неловкая пауза. Два года переписки, тысячи слов, а вживую — стоишь и не знаешь, что сказать. Просто смотришь и не можешь насмотреться.
— Ну... Пошли? — предложил Саша, показывая рукой в сторону выхода.
— Пошли, — согласилась Оля.
Они вышли на шумное Садовое кольцо. Солнце слепило глаза.
— Странно, — начала Оля, наконец найдя в себе силы говорить. — Я знаю о тебе все. Знаю, как ты в шесть лет упал с яблони и сломал руку. А вот как звучит твой голос — не знала.
— А я не знал, что у тебя есть ямочка на щеке, когда ты улыбаешься, — сказал Саша и сам испугался своей смелости.
Она снова улыбнулась, и ямочка проступила вновь.
Они зашли в маленькое кафе. Саша, вспомнив Олино письмо, заказал два мороженых с шоколадным сиропом.
— Ты же писала, что в детстве об этом мечтала, — сказал он, немного смущаясь.
— А ты помнишь? — прошептала Оля, и ей стало до слез трогательно.
Лед растаял. Они заговорили легко и свободно, как старые друзья. Смеялись над своими страхами.
— Я думала, что ты будешь этаким богатырем, с бородой и в ушанке, — призналась Оля.
— А я думал, ты в очках, с волосами, собранными в строгий пучок, будешь цитировать Канта и смотреть на меня свысока, — рассмеялся Саша.
Оказалось, что вживую он более застенчивый, чем в письмах, а она — более живая и непосредственная. Они просидели в кафе больше двух часов, и время пролетело незаметно.
Вечером он провожал ее до самого дома. Стоя у подъезда ее пятиэтажки, Оля вдруг почувствовала приступ паники. Все, письма кончились. А что дальше?
— Саш... А что мы будем делать теперь? — спросила она, глядя ему в глаза. — Наша переписка закончилась.
Он посмотрел на нее — на эту хрупкую, такую ставшую вдруг родной девушку с книгой в руках и букетом сирени. Он взял ее лицо в свои большие, шершавые ладони. Так бережно, словно боялся повредить.
— Теперь начнется все остальное, — тихо сказал он. — Если ты, конечно, не передумала.
Она покачала головой. И тогда он наклонился и поцеловал ее. Это был не страстный, а какой-то нежный, вопрошающий поцелуй. Поцелуй-обещание. Оля ответила ему, и ей показалось, что поезд, на котором он приехал, вез не его, а ее саму — в новую, настоящую жизнь.
Она поднялась в квартиру. Мама сидела на кухне с безучастным видом.
— Ну что? — спросила она, не поднимая глаз. — Как твой... Роман в письмах?
Ольга подошла к окну, отодвинула занавеску. Внизу, на тротуаре, все еще стоял Саша. Он помахал ей рукой и медленно пошел в сторону метро. Она смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду.
Потом повернулась к матери. На ее лице сияла такая улыбка, какой мама не видела много-много лет.
— Все в порядке, мама, — сказала Оля. — Он, это именно он.
Вечером она достала его последнее письмо и перечитала уже знакомые строки, которые теперь наполнились новым смыслом: «...И вот я еду к тебе. Сквозь тайгу, через всю страну. Две тысячи верст — не расстояние, когда знаешь, что в конце пути тебя ждут твои глаза...».
Она прижала листок к груди и закрыла глаза. Их история только начиналась. И она чувствовала — это будет самая лучшая история из всех, что ей доводилось читать.
............
Спасибо, что прочитали, поддержите канал лайком и подпиской.