Господи, за что же ей, Верочке, такая судьба выпала? Взять хоть ту же Савину, она годы царила на Александринской сцене, замуж выходила дважды, жила до старости. А Комиссаржевская не смогла...
Режиссер Всеволод Мейерхольд присел на край кресла в пустом зрительном зале и устало провел ладонью по лицу. На сцене рабочие сколачивали декорации к новому спектаклю - угловатые, резкие, совсем не такие, какие привыкла видеть петербургская публика.
Вера Федоровна стояла у рампы, чуть подавшись вперед, и всматривалась в темноту партера, будто искала там кого-то. Мейерхольд знал этот взгляд, так смотрят на то, чего уже нет и не будет.
— Всеволод Эмильевич, — окликнула она негромко, не оборачиваясь. — Как думаете, поймут?
Он не ответил. Что тут скажешь? Полгода назад, когда Комиссаржевская пригласила его в свой театр, он был полон надежд. Символистская драма, условный театр, отказ от мелочного быта ради высокой идеи - разве не об этом мечтала сама Вера Федоровна?
«Как будто в его проектах нашла себя», — писала она тогда приятельнице.
А теперь стоит вот так, будто потерянная, и голос ее звучит как-то безнадежно.
Впрочем, Мейерхольд и сам понимал, что что-то пошло не так. Актеры ропщут, критики язвят, публика недоумевает. И Вера Федоровна все чаще смотрит на него с тихим укором. Не таким она видела свой театр. Не за этим уходила из Александринки, не для этого два года колесила по провинции, собирая деньги.
Странное это было чувство - работать с женщиной, которая столько лет казалась недосягаемой звездой петербургской сцены. Когда в 1896 году девятнадцатилетний студент Мейерхольд впервые увидел ее на сцене Александринского театра в «Чайке», он еще не знал, что через десять лет будет ставить для нее спектакли.
И уж тем более не мог предположить, что их творческий союз обернется такой мукой для обоих.
Вере Федоровне тогда было тридцать два. На сцену императорского театра она вышла не девочкой, жизнь успела помять, поломать, а потом кое-как склеить обратно. И, может, именно эти трещины в душе и сделали ее игру такой пронзительной.
***
«Влюблена, кажется», — подумала Мария Николаевна Комиссаржевская, глядя на старшую дочь.
Девятнадцатилетняя Верочка сидела у окна с книгой на коленях, но страницу не переворачивала уже минут десять. А на щеках играл румянец, какой не напудришь и не нарисуешь.
Граф Владимир Муравьев был хорош собой - этого не отнять. Высокий, статный, с копной темных волос и чуть насмешливыми глазами. Учился в Академии художеств, писал пейзажи, читал стихи. Верочка смотрела на него как на икону. Мать вздохнула, ну что ж, девице пора замуж. Тем более что после развода с Федором Петровичем жили они впроголодь. Отец-то, знаменитый певец Мариинского театра, ушел к другой, а дочерям оставил одни долги да громкую фамилию.
Свадьбу сыграли в 1883 году. Вера порхала по дому, как бабочка, устраивала уют, хотела быть мужу опорой. А Владимир заскучал уже через год. Стал пропадать по вечерам, возвращался навеселе. Случались скандалы, он мог и прикрикнуть, и толкнуть.
«Да что ты понимаешь в искусстве? Наводи красоту в гостиной, занимайся своими туалетами — что тебе еще?» — бросил однажды в сердцах.
А потом Вера узнала, что муж крутит роман с ее младшей сестрой Наденькой. Семнадцатилетней Наденькой, которую она растила почти как дочь после ухода отца.
Двойное предательство было так чудовищно, что разум не выдержал. Несколько недель Вера провела в клинике для душевнобольных, глядя невидящими глазами в белый больничный потолок.
Врачи качали головами: молодая еще, а такой удар. Посоветовали после выписки найти какое-нибудь занятие, чтобы отвлечься от горя.
Так Вера Комиссаржевская, которая с детства пела не хуже отца и мечтала об опере, оказалась на драматической сцене. Будто сама судьба подтолкнула туда, где можно было выплакать всю боль, не стесняясь слез.
Не жизнь проживать, а проигрывать чужими словами, в чужих декорациях. И люди будут аплодировать, принимая страдание за искусство.
Развод оформили быстро.
Муравьев тут же женился на Наденьке. Тот брак тоже оказался недолгим- то же пьянство, скандалы, садистские выходки.
«В меня целились из револьвера, я подвергалась изощренным издевательствам», — вспоминала потом Надежда.
Сестры помирились через много лет и старались не вспоминать о графе-художнике. Как о страшном сне.
А Вера с головой ушла в театр. Брала уроки у знаменитого актера Владимира Давыдова, играла на любительской сцене, ездила по провинции. В 1894 году ее пригласили в Вильно, потом в Новочеркасск. Талант ее замечали, хвалили. Но настоящая слава началась в 1896-м, когда она наконец дебютировала на сцене Александринского театра.
Роль Рози в «Бое бабочек» принесла ей первый шумный успех.
Но по-настоящему своей Вера Федоровна стала только с Чеховым. Нина Заречная в «Чайке» - вот где она нашла себя до конца. До последней слезинки, до последнего вздоха.
Премьера в октябре 1896 года обернулась провалом. Публика не поняла, освистала. Актеры растерялись, играли вяло. Один Чехов сидел в ложе белый как полотно, а рядом единственная, кто его понял, Вера Комиссаржевская.
«Никто так верно, так правдиво, так глубоко не понимал меня, как Вера Федоровна... Чудесная актриса», — говорил он потом.
Между ними завязалась переписка. Вера писала часто, порывисто, делилась мыслями о театре, о ролях.
Антон Павлович отвечал коротко, сдержанно, деликатно отстраняясь от слишком пылких излияний. Была ли она влюблена в него? Кто знает. Но драматургию Чехова Комиссаржевская любила страстно, это уж точно.
Годы в Александринском театре были для нее и счастьем, и мукой.
Лариса в «Бесприданнице», Софья в «Горе от ума», Маргарита в «Фаусте» - одна за другой роли ложились в копилку.
Публика рукоплескала, критики хвалили. Но Вера Федоровна чувствовала себя в императорском театре чужой. Слишком казенно все, слишком по-чиновничьи. Репертуарная рутина, интриги, выслуживание перед дирекцией.
Личная жизнь складывалась так же нескладно, как и карьера.
После Муравьева замуж больше не выходила, слишком уж больно обожглась. Но романы были.
С режиссером Евтихием Карповым, который ставил для нее спектакли в Александринке.
С молодым актером Николаем Ходотовым, тот был младше на целых четырнадцать лет, и Вера понимала, что их связь обречена.
Четыреста писем написала ему, всегда подписывалась: «Ваш Свет...» А потом все равно расстались.
Был роман с морским офицером Сергеем Зилоти, родственником Рахманинова. Интеллигентный, начитанный, любил театр и музыку. Даже обручились. Но до свадьбы дело так и не дошло, что-то надломилось внутри у Веры, не смогла она решиться. Слишком много сил уходило на сцену, на роли. Для настоящей семьи просто не оставалось ресурса.
В 1902 году она наконец ушла из Александринского театра. Два года колесила по России с гастролями — Саратов, Самара, Казань, Киев. Собирала деньги. На что? На мечту.
Пятнадцатого сентября 1904 года в помещении петербургского Пассажа открылся Драматический театр Веры Комиссаржевской. Она отказалась назвать его своим именем, так как хотела, чтобы это был театр-содружество, ансамбль.
Первым спектаклем поставили «Уриеля Акосту», где сама Вера даже не была занята. Принципиально.
Потом шли Ибсен, Чехов, Горький. «Нора» стала одной из лучших ее ролей.
В «Детях солнца» Горького она играла Лизу - роль, ставшую эталоном. Театр гремел, Комиссаржевская была на вершине славы.
Но денег катастрофически не хватало. Актерского ансамбля не складывалось. Режиссерской школы не было.
И вот тогда, в 1906-м, она пригласила молодого Всеволода Мейерхольда. Казалось, наконец-то нашла единомышленника. Символистская драма, условный театр, отказ от быта — все, о чем мечтала.
За год Мейерхольд выпустил тринадцать спектаклей. «Гедда Габлер» Ибсена, «Сестра Беатриса» Метерлинка, «Жизнь человека» Леонида Андреева.
Поначалу Вера была в восторге. Но чем дальше, тем больше понимала: что-то не то. Мейерхольд лепил из актеров безмолвных марионеток, подчиняя все своей режиссерской воле. А Комиссаржевская хотела театра живых человеческих страстей, а не холодных эстетических экспериментов.
«Мейерхольд вел нас в тупик, — говорила она потом в интервью. — Я увидела, что в этом театре нам, актерам, нечего делать, ощутила мертвые узлы, которыми крепко связал нас Мейерхольд».
Разрыв был болезненным для обоих. После ухода Мейерхольда пробовали пригласить Валерия Брюсова, но тоже не сложилось. Хотя с самим поэтом у Комиссаржевской был роман.
Брюсов даже сделал для нее перевод «Пелеаса и Мелизанды» Метерлинка. А после смерти актрисы напишет стихотворение «Памяти Комиссаржевской».
***
Отодвинув от себя чашку недопитого чая, Вера Федоровна взяла перо и вывела на бумаге: «Дорогие мои...»
Письмо к труппе далось нелегко. Как объяснить, что больше не может? Что театр, который создавала пять лет, стал не домом, а тюрьмой? Что мечта о содружестве артистов разбилась о быт, деньги, творческие разногласия?
Был ноябрь 1909 года. Ташкент. Гастроли шли успешно - билеты раскупали, публика аплодировала. Но радости не было. В голове уже зрела новая идея: театральная школа. Воспитывать актеров правильно, с самого начала. Пригласить преподавать Андрея Белого, Дмитрия Мережковского, Вячеслава Иванова. Передать им все, что сама постигла таким трудом.
«Десятого ноября объявляю о своем уходе из театра», — написала она и поставила подпись. На душе стало чуть легче. Впереди была еще длинная дорога по Сибири, потом Петербург. А там — новая жизнь. Наконец-то.
Но судьба распорядилась иначе.
Семнадцатого января 1910 года труппа Комиссаржевской открыла гастроли в Ташкенте пьесой «Родина» Зудермана.
Аншлаги, цветы, овации. А через десять дней почти половина актеров слегла с оспой. Вера навещала больных, утешала, не думая об опасности. Двадцать шестого января, вечером перед спектаклем, почувствовала сильное недомогание. Объявленную пьесу заменили на «Бой бабочек», ту самую, с которой когда-то начиналась ее слава в Александринке.
Последний спектакль в жизни.
Оспа покрыла лицо и руки. Врачи боролись, но болезнь прогрессировала. Девятого февраля Комиссаржевская потеряла сознание. Начался сепсис. Десятого февраля, в час сорок пополудни, она угасла, не приходя в сознание.
Ей было сорок пять.
Траурный поезд неделю шел из Туркестана в Петербург. Центральные газеты ежедневно печатали отчеты о его передвижении. В Москве, на Каланчевской площади, с актрисой прощались десятки тысяч людей. Смерть Комиссаржевской восприняли как национальную трагедию.
Александр Блок написал стихотворение «На смерть Комиссаржевской». Художница Мария Диллон изваяла надгробие - бронзовую фигуру актрисы с характерным наклоном и жестом руки, «готовой отодвинуть незримый занавес». Похоронили Веру Федоровну на Никольском кладбище Александро-Невской лавры.
Мейерхольд узнал о ее смерти, когда работал над очередной постановкой. Сел в пустом зрительном зале, закрыл лицо руками. Не сложилось у них, не сумели найти общий язык. Но сколько надежд было! Сколько планов!
***
Господи, за что же ей, Верочке, такая судьба выпала? Не успела. Не смогла. Театральную школу не создала, семьи не завела, счастья не узнала. Одни роли, роли, роли. И боль, которую так умела превращать в искусство, что зрители плакали вместе с ней.
Чайка русской сцены - так назвали ее современники. Чайка, что билась о невидимую стену, пытаясь вырваться к свету. И не долетела.
В 1964 году в Новочеркасске, где когда-то начиналась ее провинциальная карьера, местному театру присвоили имя Веры Комиссаржевской. В Петербурге есть театр ее имени. В Воронеже и Донецке есть улицы. Композитор Александр Кнайфель написал сочинение для струнных «Вера». Сняли фильм «Я — актриса».
Но все это было потом.
А тогда, в феврале 1910-го, в Ташкенте, закончилась история женщины, которая всю жизнь искала свой театр. И так и не нашла. Или, может, просто не хватило времени?
Кто знает. Одно ясно точно, что таких актрис, как Вера Комиссаржевская, больше не было. Да и откуда им взяться? Чтобы так любить сцену, нужно сперва пережить такую боль. А кому она нужна, эта боль? Только тем, кто готов превратить ее в искусство.
И заплатить за это жизнью.