Телефон задрожал в руке, и Валентина торопливо нажала на зеленую кнопку, одновременно оглядываясь на кровать. Борис что-то невнятно бормотал, пытаясь повернуть голову.
– Алло, – произнесла она тихо, почти шепотом.
– Валентина Петровна? Я через час буду у кафе «Встреча», как договаривались, – услышала она голос Максима, и сердце забилось чаще.
– Валя! – громче позвал Борис. – Кто там?
Она прикрыла рукой трубку.
– Сейчас, Боря, это социальная служба звонит, про путевку на реабилитацию.
– Какую еще путевку? – раздраженно пробурчал он. – Мне воды.
– Да, да, спасибо за информацию, я перезвоню позже, – быстро проговорила Валентина в трубку и отключилась.
Она налила воду в поильник с носиком и поднесла ко рту мужа. Он пил жадно, неловко, часть воды стекала по подбородку на подушку. Валентина вытерла его лицо марлевой салфеткой, стараясь не смотреть в глаза. Эти глаза, когда-то ясные и строгие, глаза военного, привыкшего командовать, теперь были мутными, растерянными, полными беспомощности. Смотреть в них было невыносимо.
Три года прошло с того дня, когда Борис рухнул на кухне, роняя чашку с чаем. Инсульт. Правая сторона парализована полностью, левая слушается плохо. Речь смазанная, как у пьяного. Семьдесят три года, а выглядит на все восемьдесят. И она, Валентина, из архитектора, из женщины, которая когда-то проектировала целые жилые комплексы, превратилась в круглосуточную сиделку. В обслуживающий персонал.
Семь утра. Надо менять памперс. Валентина откинула одеяло, расстегнула застежки на специальном нижнем белье. Борис смотрел в потолок, стиснув зубы. Ему стыдно. Ей тоже. Но что поделаешь? Она ловко, уже автоматически, проделала все необходимое, протерла кожу влажными салфетками, нанесла присыпку. Спина ныла от постоянных наклонов. Шея затекала так, что иногда она не могла повернуть голову.
– Боря, сейчас будем завтракать.
Она принесла тарелку овсяной каши, размятой до состояния пюре. Села на край кровати, зачерпнула ложкой.
– Открывай рот.
Борис поморщился.
– Не буду эту гадость.
– Боря, тебе нужно есть. Доктор сказал...
– К черту доктора! – он попытался отвернуться, и капля каши упала на простыню.
Валентина вздохнула. Каждое утро одно и то же. Уговоры, капризы, скандалы. Он не хочет есть, не хочет пить лекарство «Кардиовит», не хочет делать массаж. Он вообще ничего не хочет, кроме того, чтобы она сидела рядом и молчала. Или чтобы его не было больше на этом свете. Он не говорил этого вслух, но она видела в его глазах.
– Ну пожалуйста, хоть три ложки, – она снова поднесла ложку ко рту.
Борис неохотно открыл рот, прожевал, проглотил. Потом еще раз. И еще. К десятой ложке он выплюнул кашу прямо на ее руку.
– Все! Хватит!
Валентина молча вытерла руку салфеткой, унесла тарелку на кухню. Прислонилась лбом к холодильнику. Сил больше нет. Просто нет. Руки опускаются. Душа рвется на части. Как в клетке. Так хочется выть, кричать, убежать куда глаза глядят. Но некуда. И нельзя.
Она посмотрела на часы. Десять утра. Надо позвонить Лене, дочери.
– Леночка, привет. Слушай, у меня мигрень жуткая, голова раскалывается. Ты не могла бы приехать на пару часов, посидеть с папой? Мне бы прилечь в тишине.
– Мама, опять? Ты только позавчера звонила! – голос Лены был усталым, раздраженным. – У меня работа, у меня дети, я не могу каждый день бросать все!
– Леночка, я понимаю, но я правда плохо себя чувствую. Совсем плохо.
Пауза.
– Ладно. Часа через полтора буду. Но мама, ты должна держаться! Ты же понимаешь, что папе нужен уход за лежачим больным. Это же твой муж!
– Спасибо, доченька. Я держусь.
Валентина положила трубку и закрыла лицо руками. «Держусь». Еще немного, и она сломается окончательно. Выгорание сиделки, так это называется. Она читала в интернете, искала информацию про психологическую помощь сиделкам. Там писали про группы поддержки, про то, что нужно давать себе отдых, что нельзя терять себя. Легко говорить.
Она прошла в спальню, открыла шкаф. Достала свое лучшее платье, темно-синее, с поясом, которое подчеркивало фигуру. Фигура, кстати, сохранилась неплохо. Семьдесят два года, но она еще женщина. Женщина, которая хочет жить, а не существовать между кроватью больного и кухней.
Валентина достала косметичку, села перед зеркалом. Нанесла тональный крем, замазывая синяки под глазами. Подвела глаза, накрасила губы. Посмотрела на свое отражение. Вот она, Валентина. Не сиделка, не жена инвалида. Просто Валентина. Красивая, ухоженная, желанная.
– Ты куда собралась? – раздался голос Бориса из комнаты.
– Никуда, Боря, просто привести себя в порядок хочу, – ответила она, застегивая ремешок туфель.
Приехала Лена, недовольная, с опухшим лицом.
– Мама, ты прям прихорошилась, – заметила она с подозрением. – Для мигрени странный макияж.
– Да просто хотела себя лучше почувствовать, – Валентина избегала смотреть дочери в глаза. – Я быстро, часа два максимум. Там каша в холодильнике, если что. И таблетки в два часа дать не забудь.
– Иди, иди, – махнула рукой Лена.
Валентина выскочила из квартиры, как из тюрьмы. Спустилась по лестнице, вышла на улицу. Свежий воздух ударил в лицо, и она жадно вдохнула. Боже, как же хорошо! Никакого запаха лекарств, никаких стонов, никаких требований. Просто улица, люди, жизнь.
Она села в маршрутку, доехала до автовокзала, купила билет в соседний город, в сорока минутах езды. Туда, где ее никто не знает, где она может быть просто собой.
Кафе «Встреча» было небольшим, уютным, с клетчатыми скатертями и запахом свежесваренного кофе. Максим уже сидел за столиком у окна. Увидев ее, он встал, широко улыбнулся. Тридцать четыре года, высокий, с открытым лицом, с сединой на висках. Он протянул ей букет желтых роз.
– Валентина Петровна, вы прекрасно выглядите.
– Спасибо, Максим, – она приняла цветы, села напротив.
– Как вы? – спросил он, и в его голосе была неподдельная забота.
– По-разному, – она отвела взгляд. – А как ваш проект? Утвердили смету?
– Да, на прошлой неделе. Помните, вы же мне подсказали, как грамотно расставить акценты в презентации? Ваши советы очень помогли.
Она улыбнулась. Максим был ее стажером десять лет назад, когда она еще работала в проектном институте. Способный парень, талантливый. Потом жизнь их развела. А полгода назад они случайно столкнулись на улице. Заговорили. Он пригласил на кофе. Потом еще. И еще. И вот уже полгода она живет двойной жизнью.
Они говорили о работе, о новых проектах, о градостроительных тенденциях. Валентина расцветала. Она снова была профессионалом, коллегой, интересным собеседником. Не сиделкой. Максим слушал ее, кивал, спорил, смеялся. Он смотрел на нее не с жалостью, как дочь, не с раздражением, как муж. Он смотрел на нее как на женщину.
– Валентина Петровна, я хотел спросить, – он взял ее руку, лежащую на столе. – Почему вы всегда такая грустная? Даже когда улыбаетесь?
Она вздрогнула, попыталась отнять руку, но он не отпустил.
– У каждого свои причины, Максим.
– Я знаю, что у вас муж болеет. Вы как-то упомянули. Но вы же не обязаны хоронить себя заживо!
– Я не хороню. Я просто... выполняю свой долг.
– Долг, – он усмехнулся. – А что насчет вашего права на жизнь? На счастье?
Валентина молчала. Он не понимал. Как он может понимать? Он молодой, свободный. Отношения с большой разницей в возрасте, это звучало так легко. Любовник моложе. А на деле? Кризис в браке в старости, чувство вины, которое не дает спать по ночам, моральный выбор, который разрывает на части.
– Максим, давайте не будем, – попросила она. – У нас так мало времени. Давайте просто поговорим о чем-нибудь хорошем.
Он кивнул, отпустил ее руку. Они допили кофе, он рассказывал анекдоты, она смеялась. Легко, звонко. Когда он в последний раз слышал ее смех? Наверное, год назад. Или два.
Три часа пролетели незаметно. Пора было возвращаться. Максим проводил ее до автовокзала.
– Когда увидимся снова? – спросил он.
– Не знаю. Я позвоню.
– Валентина Петровна, – он обнял ее, притянул к себе. – Я хочу, чтобы вы были счастливы. Слышите? Счастливы.
Она прижалась к его плечу, закрыла глаза. Хоть минуту. Хоть секунду побыть слабой, побыть защищенной.
Обратная дорога была тяжелой. С каждым километром на нее наваливалась реальность. Квартира. Борис. Болезнь. Одиночество в браке, которое страшнее любого одиночества.
Она открыла дверь ключом. Лена сидела на кухне, пила чай.
– Ну как ты, отлежалась? – спросила она.
– Да, полегчало, – соврала Валентина.
– Папа беспокоился. Все спрашивал, где ты, когда вернешься. Я говорю: мама отдыхает, не мешай. А он: «Она не отдыхает, она где-то ходит». Мама, что за бред? Почему он так решил?
Валентина похолодела.
– Не знаю. Наверное, спутанность сознания. Бывает.
– Ладно, мне бежать. Детей из садика забирать. Держись, мама.
Валентина проводила дочь, закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Как же страшно. Как же стыдно. Измена жены пожилому мужу. Вот как это называется. И не важно, что у них с Максимом ничего не было, кроме встреч и разговоров. В душе она уже изменила. Каждой мыслью о нем, каждой улыбкой, каждым биением сердца.
Она вошла в комнату к Борису. Он лежал, глядя в потолок.
– Боря, как ты? – она села на край кровати.
– Где была? – спросил он, не поворачивая головы.
– Гуляла немного. Голова болела, подышать нужно было.
– Врешь, – выдохнул он. – Ты накрашенная. Ты так не красишься просто так.
Сердце забилось часто, громко.
– Боря, что ты говоришь? Просто хотела себя лучше почувствовать.
Он повернул голову, посмотрел на нее. Долго, пристально.
– Валя, ты устала от меня. Я это вижу.
Она опустила глаза.
– Нет, Боря, не говори так.
– Говорю. Потому что правда. Я сам устал от себя. Но я ничего не могу. А ты можешь. Ты молодая еще, здоровая. Зачем ты тратишь жизнь на меня?
– Потому что ты мой муж. Потому что мы сорок лет вместе.
– Сорок лет, – повторил он. – А я даже не помню, когда последний раз сказал тебе что-то хорошее. Или обнял. Или...
– Боря, не надо, – она взяла его здоровую руку. – Отдыхай.
Она укрыла его одеялом, вышла из комнаты. Села на кухне, залилась слезами. Тихо, чтобы он не услышал. Как же тяжело. Как справиться с чувством вины, если оно разъедает изнутри? Если каждая встреча с Максимом, это предательство? Но как отказаться от единственного, что держит на плаву?
Она открыла ящик стола, достала старую папку с чертежами. Проект жилого комплекса, над которым они работали с Максимом десять лет назад. Ее эскизы, его расчеты. Она провела пальцами по пожелтевшей бумаге. Вот она, прежняя Валентина. Уверенная, востребованная, счастливая. Где эта женщина? Куда она делась?
Прошла неделя. Потом еще одна. Максим звонил каждый день.
– Валентина Петровна, давайте встретимся. Мне вас не хватает.
– Не могу, Максим. Борису хуже.
– А вы как? Вам кто-нибудь нужен?
– Мне нужно, чтобы меня оставили в покое, – сорвалась она и бросила трубку.
Через час ей пришло сообщение: «Простите. Я не хотел давить. Но я здесь, если что».
Она не ответила.
Борису действительно стало хуже. Начались пролежни, несмотря на все усилия. Валентина каждые два часа переворачивала его, обрабатывала раны специальными мазями, заказанными через службу доставки «Быстро». Ночами она не спала, боясь пропустить время. Спина болела так, что она уже не могла разогнуться. Шея не поворачивалась.
– Мама, ты как зомби ходишь, – сказала Лена, зайдя в очередной раз. – Ты же так долго не протянешь. Может, давай оформим папу в пансионат? Там специалисты, оборудование.
– Нет, – отрезала Валентина. – Я не брошу его в чужих руках.
– Да кто говорит про бросить? Это называется профессиональный уход!
– Сказала нет!
Лена ушла, хлопнув дверью. Валентина села у кровати Бориса, положила голову на край матраса. Устала. Смертельно устала. Физически и морально.
– Валя, – позвал он.
– Что, Боря?
– Ты злишься на меня?
– Нет.
– Злишься. Я все вижу. Ты смотришь на меня, как на обузу.
– Боря, прости. Я не хотела. Я просто очень устала.
– Устала, – кивнул он. – А я не устал? Я каждый день просыпаюсь и думаю: зачем? Для чего? Чтобы ты мучилась? Чтобы дочь бегала, забыв про свою жизнь? Лучше бы я тогда умер.
– Не говори так!
– А как? Ты лучше скажи правду. Ты же куда-то ходишь. Я чувствую. У тебя глаза другие становятся, когда ты собираешься «подышать». Ты там кого-то встречаешь?
Валентина побледнела.
– Боря, у меня подруга есть, Светка. Мы иногда созваниаемся, встречаемся. Это нормально.
– Подруга, – усмехнулся он. – Ладно. Пусть подруга.
Он отвернулся к стене. Валентина вышла на кухню, набрала номер Максима.
– Валентина Петровна! Наконец-то! Как вы?
– Плохо, Максим. Очень плохо.
– Давайте встретимся. Хоть завтра.
– Не могу. Не могу я больше так. Понимаете? Я вру мужу, вру дочери, вру себе. Это невыносимо.
– Так брось все это! – выпалил он. – Прости, но я должен сказать. Брось все и начни жить для себя. Ты ему уже все отдала. Сорок лет жизни! Сколько еще? До самой смерти? А ты что, не человек? Тебе что, нельзя хотеть счастья?
– Нельзя, – прошептала она. – Потому что это эгоизм.
– Нет! Это не эгоизм! Это право на жизнь! Валентина Петровна, я понимаю, что вам тяжело. Но вы не обязаны жертвовать собой!
– Обязана. Он мой муж. Он отец моего ребенка. Он...
– Он не дает вам дышать! Вы сгораете! Я это вижу! Каждый раз, когда мы встречаемся, вас все меньше и меньше!
Она молчала. Он был прав. Она действительно исчезала. День за днем, ночь за ночью. Скоро от нее останется только пустая оболочка.
– Максим, я не могу сейчас говорить. Прости.
Она отключилась, села на пол, прижала колени к груди. Заплакала, тихо, безнадежно.
На следующий день приехала Лена, на этот раз без предупреждения. Валентина сидела на кухне, красными глазами уткнувшись в чашку остывшего чая.
– Мама, ты что, плакала? – встревожилась Лена.
– Нет, просто не выспалась.
– Мама, ты опять на почту ходила? Почему ты вся на нервах?
– Нет, никуда я не ходила! – огрызнулась Валентина. – Какая почта? Оставь меня в покое!
Лена растерянно моргнула.
– Мама, что случилось? Ты же никогда так не срываешься.
– А сколько можно терпеть? – голос Валентины сорвался на крик. – Ты приезжаешь раз в неделю, побудешь час и уезжаешь! А я тут двадцать четыре на семь! Понимаешь? Я не высыпаюсь, я не отдыхаю, я не живу! Я просто обслуживаю!
– Мама, я же работаю! У меня семья!
– А у меня что, нет? Я тоже когда-то работала! Я тоже мечтала, строила планы! А теперь что? Памперсы, таблетки, протирания! И конца не видно!
Лена побледнела.
– Мама, ты о чем? Ты хочешь сказать, что папа виноват?
– Я не говорю, что он виноват. Я говорю, что я больше не могу. Понимаешь? Не могу!
Она схватила сумку, выбежала из квартиры. Лена кинулась за ней, но Валентина была уже на улице. Шла быстро, не разбирая дороги. Села на лавочку в парке, достала телефон.
– Максим, можем встретиться сегодня?
Через час она сидела с ним в том же кафе. Он держал ее руки, гладил по пальцам.
– Расскажите, что случилось.
Она рассказала. Все. Про усталость, про вину, про то, что больше не видит смысла. Максим слушал, не перебивая.
– Валентина Петровна, я хочу, чтобы вы переехали ко мне, – сказал он, когда она замолчала.
Она вздрогнула.
– Что?
– Да. Бросьте все и начните жить. У вас еще столько времени впереди! Мы могли бы путешествовать, работать вместе, радоваться жизни. Я вас люблю. Слышите? Люблю.
Любит. Тридцатичетырехлетний мужчина любит семидесятидвухлетнюю женщину. Абсурд? Или чудо?
– Максим, ты не понимаешь, что говоришь.
– Понимаю. Я думал об этом давно. Я хочу быть с вами. Не важно, сколько вам лет. Вы удивительная. Умная, красивая, талантливая. Вы заслуживаете счастья.
– А Борис? – прошептала она. – Что с ним?
– Оформите его в хороший пансионат. Дочь поможет. Там за ним присмотрят профессионалы.
– А если он умрет от горя? От того, что я его бросила?
– А если вы умрете? От того, что сгорите дотла? Валентина Петровна, вы имеете право на свою жизнь!
Она молчала. В голове шумело. Да, она имеет право. Но имеет ли она право разрушить жизнь человека, с которым прожила сорок лет? Которого когда-то любила? Который беспомощен, как ребенок?
Она вернулась домой поздно вечером. Лена уже уехала, оставив записку: «Мама, извини. Я не хотела давить. Давай поговорим спокойно завтра».
Валентина вошла в комнату к Борису. Он не спал, смотрел в окно.
– Боря, ты не спишь?
– Не сплю.
– Тебе что-то нужно?
– Нет.
Она села на стул у кровати. Молчали долго.
– Валя, – наконец произнес он. – Ты... ты меня еще любишь?
Вопрос повис в воздухе. Любит ли она его? Когда-то любила. Сильно, страстно. Он был красивым, уверенным, надежным. Офицер. Защитник. Опора. А теперь? Она любит того, прежнего Бориса? Или только ухаживает за его телом, превратившимся в обузу?
– Боря, мы столько лет вместе, – уклончиво ответила она.
– Это не ответ, – он повернул голову, посмотрел на нее. – Ты не любишь. Я вижу. Ты терпишь. Из чувства долга.
– Не говори так.
– А как? Ты приходишь, делаешь процедуры, кормишь, уходишь. Как медсестра. Не как жена.
– А что я должна делать? Сидеть и смотреть, как ты страдаешь?
– Я бы хотел, чтобы ты смотрела на меня, как раньше. Чтобы улыбалась. Чтобы разговаривала со мной, а не выполняла обязанности.
– Боря, я стараюсь, – голос ее дрогнул.
– Знаю. Но недостаточно. Валя, может, правда стоит отдать меня в пансионат? Ты хоть отдохнешь.
– Нет! – резко сказала она. – Я же сказала Лене. Не отдам!
– Почему? Из любви? Или из чувства вины?
Она не ответила. Потому что не знала.
Прошел месяц. Валентина продолжала ухаживать за Борисом с удвоенной силой, как будто искупая грех. Массаж, процедуры, чтение вслух. Максиму она больше не звонила.
Однажды вечером, когда она меняла постельное белье, Борис вдруг спросил:
– Валя, кто такой Максим?
Она замерла.
– Что?
– Ты во сне говорила. «Максим, не надо».
Кровь отхлынула от лица.
– Боря, я... это коллега. Из института. Старый знакомый.
– Старый знакомый, – повторил он медленно. – Ты с ним встречаешься?
Молчание было оглушительным. Валентина стояла, сжимая в руках простыню, не в силах ни подтвердить, ни отрицать.
– Отвечай, – потребовал Борис, и в его голосе прозвучали нотки прежней командирской властности.
– Да, – выдохнула она. – Встречаюсь. Иногда. Просто разговариваем.
– Просто разговариваете, – он усмехнулся горько. – И давно?
– Полгода.
Он закрыл глаза. Лицо его исказилось, но не от боли физической. От другой, которую невозможно заглушить таблетками.
– Понятно.
– Боря, прости. Я не хотела. Просто... мне было так тяжело. Мне нужен был кто-то, с кем можно поговорить. Кто видит во мне не сиделку, а человека.
– А я, значит, не человек? – глаза его наполнились слезами. – Я что, перестал существовать для тебя?
– Нет! Боря, не так! Ты не понимаешь!
– Понимаю. Ты устала от меня. От инвалида. Тебе нужен здоровый мужчина. Молодой, наверное.
Она опустилась на стул, закрыла лицо руками.
– Ему тридцать четыре.
– Тридцать четыре, – повторил Борис, и в голосе его прозвучало что-то страшное. – Ты спала с ним?
– Нет! Боже, нет! Мы просто встречались, разговаривали! Я клянусь!
– Но хотела, – не вопрос, утверждение.
Она не ответила. Потому что да, хотела. Хотела почувствовать себя желанной, живой, молодой. Хотела забыть про болезнь, про памперсы, про смерть, которая медленно, но неумолимо приближалась.
– Уходи, – тихо сказал Борис.
– Что?
– Уходи к нему. Живи. Я тебя не держу.
– Боря, не говори глупости!
– Это не глупости! – прокричал он, и голос сорвался. – Ты думаешь, я не вижу? Как ты смотришь на меня? Как морщишься, когда меняешь памперс? Как вздрагиваешь, когда я зову тебя? Ты ненавидишь меня!
– Нет! Я не ненавижу! Боря, прости, прости, прости!
Она упала на колени рядом с кроватью, схватила его руку, прижала к губам. Плакала навзрыд, не стесняясь слез.
– Я не хотела тебя ранить. Я просто... я задыхалась. Мне нужен был глоток воздуха. Понимаешь? Глоток!
– Понимаю, – он гладил ее по голове здоровой рукой. – Я все понимаю. Поэтому и говорю: уходи. Не губи себя. Ты еще можешь быть счастливой.
– А ты?
– А я доживу свое. Лена присмотрит. Или пансионат. Какая разница.
Она подняла голову, посмотрела на него сквозь слезы.
– Ты меня прощаешь?
– Да, – просто ответил он. – Потому что люблю. Всегда любил. И сейчас люблю. Даже такой вот, никчемный.
– Ты не никчемный!
– Никчемный, – повторил он. – И я не хочу, чтобы ты из-за меня несчастной была. Уходи, Валя. Начни новую жизнь. Ты еще молодая. Здоровая. Красивая. Проживи эти годы для себя.
Она встала, вышла из комнаты. Села на кухне, уставилась в одну точку. Борис дал ей свободу. Отпустил. Теперь она может уйти без чувства вины? Нет. Чувство вины только усилилось. Потому что уйти от человека, который тебя проклинает, это одно. А уйти от человека, который тебя любит и прощает, это совсем другое. Это страшнее в тысячу раз.
Она набрала номер Максима.
– Валентина Петровна, – обрадовался он. – Я уж думал, вы больше не позвоните.
– Максим, мы не можем больше встречаться.
Пауза.
– Почему?
– Потому что это неправильно. Потому что я замужем. Потому что у меня есть обязательства.
– Обязательства перед человеком, который превратил вас в тень? – в голосе его прозвучала горечь.
– Не смей так говорить про Бориса! Он не превратил! Болезнь превратила! А он, между прочим, отпустил меня. Разрешил уйти. Понимаешь? Дал мне свободу!
– Ну и прекрасно! Так в чем проблема?
– В том, что я не могу! Не могу я оставить человека, который меня любит, который беспомощен, который умрет без меня!
– Валентина Петровна, вы умрете с ним! Понимаете? Вы похороните себя!
– Значит, похороню. Это мой выбор.
– Ваш выбор, – повторил он устало. – Хорошо. Я не буду настаивать. Но знайте: я буду ждать. Если передумаете, я буду здесь.
– Не жди, – попросила она. – Живи. Найди девушку своего возраста. Счастливую, свободную. Не связывайся со старухой, у которой столько багажа.
– Вы не старуха. Вы самая удивительная женщина, которую я встречал.
Она отключилась, положила телефон на стол. Все. Конец. Теперь только Борис, болезнь и медленное угасание. Вместе.
Прошла еще неделя. Борис молчал, отворачивался, когда она входила. Не отказывался от процедур, но и не разговаривал. Валентина пыталась заговорить с ним, но он только качал головой.
– Боря, ну скажи что-нибудь. Не молчи так.
– Что говорить? Ты осталась. Из жалости.
– Не из жалости. Из любви.
– Любовь, – усмехнулся он. – Странная любовь, которая заставляет мечтать о другом мужчине.
– Боря, прости. Я больше не встречаюсь с ним. Совсем. Я здесь. С тобой.
– Здесь, – повторил он. – Телом. А душой где?
Она не знала, что ответить. Потому что он был прав. Душой она была где-то далеко. В том кафе, где пахнет кофе. В разговорах о проектах и мечтах. В теплых руках Максима. Но тело ее было здесь. У постели больного мужа. И так будет до конца.
Однажды ночью Борису стало плохо. Он задыхался, хрипел. Валентина вызвала скорую, они увезли его в больницу. Пневмония. Осложнение. Реанимация.
Валентина сидела в коридоре больницы, обхватив голову руками. Лена примчалась через полчаса, села рядом.
– Мама, врачи что говорят?
– Говорят, тяжело. Пятьдесят на пятьдесят.
– Боже, – Лена заплакала. – Мама, а если он... если папа...
– Не говори, – оборвала ее Валентина.
Они сидели молча. Потом Лена спросила тихо:
– Мама, ты правда с кем-то встречаешься?
Валентина вздрогнула.
– Откуда ты знаешь?
– Папа сказал. Когда я последний раз была. Сказал, что ты встречаешься с мужчиной помоложе. Это правда?
Валентина кивнула.
– Правда. Но я порвала с ним. Я выбрала папу.
– Мама, а ты любишь этого человека?
– Не знаю. Наверное, да. А может, просто ухватилась за него, как за спасательный круг. Когда тонешь, не разбираешь, что хватаешь.
– А папу ты любишь?
Валентина подняла голову, посмотрела на дочь.
– Тоже не знаю. Я люблю того Бориса, каким он был. Сильного, здорового, веселого. А этого... этого я жалею. Ухаживаю. Но люблю ли?
– Мама, это ужасно, – прошептала Лена.
– Знаю. Я ужасная. Но я не могу иначе. Не получается.
Утром врач вышел из реанимации.
– Кризис миновал. Состояние стабилизировалось. Но понадобится долгая реабилитация.
Валентина выдохнула. Жив. Борис жив. И ей стало не радостно, а страшно. Потому что все начнется снова. Уход, процедуры, бессонные ночи. И так до конца. До настоящего конца.
Через две недели Бориса выписали. Валентина снова стала сиделкой. Но что-то изменилось. Борис смотрел на нее по-другому. С печалью. С пониманием. Он больше не требовал, не капризничал. Молча принимал все процедуры, благодарил тихо.
– Спасибо, Валя.
– Не за что, Боря.
Однажды вечером, когда она сидела у его кровати, он вдруг спросил:
– Валя, а если бы я умер тогда, в больнице, ты бы ушла к нему?
Она задумалась.
– Не знаю. Наверное, нет. Потому что чувство вины съело бы меня. Я бы не смогла быть счастливой, зная, что ты умер, а я сбежала.
– Значит, ты жертва. Жертва обстоятельств.
– Мы все жертвы, Боря. Ты жертва болезни. Я жертва долга. Лена жертва ситуации. Максим жертва моего выбора. Никто не счастлив.
– А можно ли быть счастливым в такой ситуации?
– Не знаю. Может быть, счастье в том, чтобы просто принять? Принять, что жизнь сложная. Что нет простых решений. Что любой выбор несет боль.
Он кивнул.
– Мудрые слова.
– Мудрость приходит, когда уже поздно ею пользоваться, – горько усмехнулась она.
Прошло еще несколько месяцев. Валентина продолжала ухаживать за Борисом. Максим больше не звонил. Однажды она увидела в интернете фотографию: он на выставке архитектурных проектов, рядом молодая девушка, красивая, улыбающаяся. Валентина посмотрела на фото долго, потом закрыла страницу. Правильно. Он заслуживает счастья.
Борис слабел. Врачи говорили, что это вопрос времени. Месяцы, может, год. Валентина знала, что когда-то это закончится. И что будет потом? Она будет свободна. Но захочет ли она этой свободы? Или она уже настолько срослась с ролью сиделки, что не сможет быть кем-то другим?
Сегодня был особенно тяжелый день. Борис почти не ел, большую часть времени спал. Валентина сидела на кухне, пила чай, смотрела в окно. На улице была весна, цвели деревья, люди гуляли, смеялись. Жизнь продолжалась. Там, за окном. А здесь, в этой квартире, время остановилось.
Вечером, когда она меняла постельное белье, Борис вдруг открыл глаза, посмотрел на нее долго, внимательно.
– Валя, – позвал он тихо.
– Да, Боря?
– Подойди ближе.
Она села на край кровати. Он протянул здоровую руку, коснулся ее щеки.
– Ты такая усталая. Измученная. Это из-за меня.
– Боря, не начинай...
– Нет, выслушай. Я хочу, чтобы ты знала: я благодарен тебе. За то, что осталась. За то, что не бросила. Но я не хочу, чтобы ты страдала. Понимаешь?
– Понимаю.
– Валя, – он помолчал, потом спросил, глядя ей в глаза. – Валя... ты... уходишь?
Вопрос повис в воздухе. Тот самый вопрос, который она слышала от Максима. И теперь от Бориса. Уходишь ли ты? От жизни? От себя? От нас обоих?
Валентина посмотрела на беспомощную руку мужа, которую только что мыла теплой водой с мылом. Вспомнила, как эта рука когда-то держала ее за талию на танцах, как гладила по волосам, как писала письма из командировок. Потом вспомнила теплую, сильную руку Максима, которая держала ее за пальцы в кафе. Две руки. Два мира. Два варианта жизни.
Она медленно встала с кровати, подошла к окну. Постояла, глядя на темную улицу. Потом вернулась, села в кресло у его кровати.
– Я никуда не ухожу, Боря, – тихо сказала она.
В этих словах не было облегчения. Не было радости или покоя. Была только горькая, окончательная резиньяция. Принятие того, что выбор сделан. Что она останется здесь, в этой комнате, в этой роли, в этой жизни. До самого конца. Чьего конца? Его? Или своего?
Борис закрыл глаза. По его щеке скатилась слезинка.
– Прости меня, – прошептал он.
– За что? – спросила она, хотя знала ответ.
Но он уже не ответил. Задышал ровно, засыпая. Валентина осталась сидеть в кресле, глядя в одну точку. На улице завыл ветер, хлестнул дождь по окну. Где-то далеко, в другом городе, в теплом кафе с запахом кофе, может быть, сидел Максим с той девушкой, смеялся, строил планы. Где-то там была другая жизнь, которой у нее не будет.
Она посмотрела на спящего Бориса. На его осунувшееся лицо, на впалые щеки, на седые волосы. Это ее муж. Человек, с которым она прожила сорок лет. Человек, которому она когда-то клялась в верности. «В горе и в радости, в болезни и в здравии». Вот она, болезнь. Вот оно, горе. А где радость? Где здравие?
Валентина наклонилась, поправила одеяло на груди мужа. Потом тихо, чтобы не разбудить, прошептала:
– Я тоже не знаю, Боря. Не знаю.
И это «не знаю» повисло в темноте комнаты, разлилось по углам, впиталось в стены. Она продолжала сидеть, глядя на него, разрываясь между двумя безднами: бездной долга и бездной несбывшегося счастья. И не было выхода из этого раздвоения. Не было простого решения. Был только этот бесконечный вечер, эта комната, этот человек в кровати и она сама, потерявшаяся где-то между тем, кем была когда-то, и тем, кем стала теперь.
За окном продолжал идти дождь. Жизнь продолжалась. Там, снаружи. Но не здесь.