Дверь захлопнулась, заглушив на секунду гомон детских голосов, а потом снова распахнулась, впуская обратно в прихожую семилетнего Ваню.
— Я забыл «Роблокс»! — просипел он, срываясь на шепот, как заговорщик, и кивнул на коробку с диском, лежавшую на тумбочке.
Полина, его мама, с улыбкой покачала головой.
— Бери и беги бабушке. И веди себя хорошо.
— Конечно! — Ванин голос снова сорвался на писк от возбуждения. — Мы с бабушкой пиццу будем делать! С ананасами!
Дверь на этот раз закрылась с более аккуратным щелчком. Полина прислонилась лбом к прохладной поверхности дерева и зажмурилась. Тишина. Сладкая, густая, почти осязаемая тишина, в которой только отдаленный гул машин за окном и мерное тиканье часов в гостиной. День рождения удался. Шумно, весело, и очень утомительно. Пять семилетних сорванцов, ее мама, вечный двигатель и генератор идей, и торт с космическим кораблем. К концу вечера квартира больше походила на место катастрофы.
Она прошла в гостиную и начала механически собирать с пола обертки от подарков, пустые стаканчики из-под сока. Вспомнила звонок от Стаса, бывшего мужа. Позвонил ровно в пять, как договаривались. Поговорил с сыном две минуты. Спросил, какие подарки подарили, пообещал в следующий раз привезти «что-нибудь офигенное», на что Ваня, уже радостно возбужденный праздничным хаосом, ответил: «Пап, ладно, я побежал!» И повесил трубку.
Стас, судя по всему, остался доволен: долг выполнен, отец-герой отметился в день рождения наследника. Алименты он, кстати, исправно платил. Небольшие, но стабильные. Полина на них не рассчитывала, ее собственная работа дизайнера приносила достаточно, чтобы снимать неплохую двушку и ни в чем себе не отказывать. Но факт был фактом, он платил и звонил раз в полгода. Для Стаса этого было достаточно, чтобы считать себя образцовым отцом.
«Ну и ладно, — сказал Полина себе мысленно. — Справлялись без него, справимся и дальше».
Она допила из Ваниного стакана остатки теплого сока, скривилась и пошла на кухню мыть посуду. Гора тарелок, стаканов и вилок мирно ждала своей участи в раковине. Полина надела резиновые перчатки. Мытье посуды после праздника — это своеобразная медитация. Монотонное движение губки, теплая вода, пена. Мысли сами собой разматывались, как клубок.
Вот уже почти полтора года как в ее жизни появился Андрей. Они познакомились на презентации одного модного бренда, для которого Полина делала графику. Андрей был там по приглашению друзей, владел небольшим рекламным агентством. Он не был похож на Стаса — ни внешне, ни по характеру.
Стас был фейерверком, взрывом эмоций с непредсказуемыми поступками и таким же непредсказуемым исчезновением.
Андрей был… спокойствием. Твердой, надежной землей под ногами. Он не сыпал комплиментами, не делал громких заявлений. Он просто был. Взрослый, уверенный в себе мужчина, который знает, чего хочет, и не пытается произвести впечатление.
Сначала они встречались тайком, как подростки. Ужины после работы, кино, долгие прогулки. Полина боялась впускать его в свою жизнь с ребенком. Боялась снова ошибиться. Но прошлым летом, во время отпуска, она набралась смелости и познакомила Ваню с Андреем.
Все прошло… нормально. Не восторженно, не сказочно, а просто нормально. Андрей не пытался подкупить Ваню дорогими подарками или навязчивым вниманием. Он разговаривал с ним спокойно, уважительно, как с равным себе человеком. Спросил про его увлечения, про «Майнкрафт», который Полина до сих пор не могла понять. Ваня, сначала настороженный, к концу вечера уже вовсю рассказывал Андрею про своего кибер-кота в игре.
Полина выдохнула, расслабилась. После Нового года они начали обсуждать переезд. Андрей снимал квартиру в другом районе, и логичнее было ему переехать к ним с Ваней, чтобы сына не переводить в новую школу. Полина уже прикидывала, как переставить мебель в гостиной, куда поставить мощный компьютер Андрея, как организовать пространство. Она ловила себя на чувстве, которое почти забыла, — на предвкушении счастья. Не истеричной радости, а тихого, глубокого удовлетворения. Наконец-то в ее жизни, в жизни ее сына, появится мужское начало. Настоящее, а не в виде редких телефонных звонков.
На день рождения Вани она, конечно, пригласила и Андрея. Он извинился — срочное совещание с важным клиентом, перенести невозможно. Полина не обиделась, работа есть работа. Она прекрасно понимала.
Но в глубине души она была абсолютно уверена: Андрей поздравит Ваню потом. Приедет через день-два, когда суета уляжется, и вручит какой-нибудь пусть даже символический подарок. Мячик, набор лего, книгу о динозаврах. Дело было не в стоимости, а во внимании. В том, чтобы показать мальчику: «Я помню о тебе. Ты важен для меня, потому что я люблю твою маму». Полина бы на его месте именно так и поступила.
Мытье посуды подошло к концу. Полина повесили перчатки на раковину, вытерла руки и посмотрела на часы. Скоро восемь. Андрей сказал, что заедет после работы. «Поедим остатки праздничного торта», — пошутил он утром по телефону.
И вот он здесь. Сидит на том самом диване, на котором еще утром прыгали семилетки, и с аппетитом доедает оливье. Полина сидит напротив, пьет чай и наблюдает за ним. Мужчина приехал, поцеловал ее в щеку, спросил, как прошел праздник, выслушал ее краткий отчет и перевел разговор на свои проблемы с клиентом. Про день рождения Вани — ни слова. Как будто его и не было.
Полина чувствовала, как внутри нее нарастает странное напряжение. Может, он просто устал? Она ждала. Минута, другая.
— Андрей, — наконец не выдержала она, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Ты не хотел бы как-нибудь… ну, поздравить Ваню? Или подарить ему что-то маленькое? Он, конечно, подарками засыпан, но… от тебя ему было бы приятно.
Андрей отложил вилку, доел салат и посмотрел на нее спокойными глазами.
— А смысл? — просто спросил он. — У него же есть отец.
Полина почувствовала, как что-то холодное и тяжелое сковывает ее изнутри.
— Ну… — она сглотнула. — Отец отцом, но я думала, ты тоже его порадуешь. Хоть мелочью какой-то.
— Полина, я не его папа, — произнес Андрей тем же ровным, бесстрастным тоном. — Зачем из себя кого-то строить?
От этих слов и его тона, Полине стало физически не по себе. Вроде бы, он был прав. Формально прав. Он не был обязан дарить подарки ее ребенку. Но они же планировали жить вместе! Они говорили о семье. Андрей сам как-то сказал:
«Я понимаю, что ребенок — это часть тебя».
Она думала, он принимает Ваню не как обузу, а как часть ее жизни, которой он готов жить. Она надеялась, что ему хоть немного не все равно.
Андрей допил чай, поставил чашку на блюдце с легким стуком и сказал, как будто констатировал погоду за окном:
— Что ты так переживаешь? Ну правда. Я же с ребенком нормально общаюсь, но я не должен заменять ему папу. И не собираюсь, если честно.
Полина молча кивнула, но внутри что-то взорвалось. Тихий, но мощный взрыв, от которого зазвенело в ушах. А кем ты собираешься быть тогда, интересно? Постояльцем? Соседом по квартире, который платит за половину аренды и иногда ест за одним столом с твоим сыном?
Она ведь не просила его становиться отцом, не требовала усыновления, алиментов, еженедельных походов в зоопарк и героических подвигов. Она хотела простого человеческого жеста. Знака. Потому что семья — это не только про совместные счета и общую кровать. Это про мелочи. Про то, чтобы помнить о днях рождения друг друга, поддерживать в трудную минуту, радоваться успехам. Дарить друг другу пусть и ерундовые, но подарки. Ребенок, даже если он не твой по крови, живущий с тобой в одном доме, — он часть этого мира. Его нельзя игнорировать.
— Понятно, — тихо сказала Полина.
Андрей, казалось, не заметил ее внутренней бури. Он улыбнулся, встал и потянулся.
— Ладно, я пойду, завтра рано вставать. Этот клиент мне весь мозг вынес.
Он поцеловал ее в лоб, как ребенка, взял куртку и вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком, совсем не таким, как утром, когда уходил Ваня.
Полина осталась сидеть одна в тихой, прибранной, но вдруг ставшей пустой квартире. Она смотрела на диван, на пятно от варенья на столе, которое не оттерла, и думала. Мысли метались, как бешеные скакуны.
Она что, требовательная? Слишком? Ждет от мужчины того, чего он дать не может и не должен? Может, она просто изголодалась по нормальным отношениям и теперь строит воздушные замки на пустом месте? Или она сентиментальная дура, которая придает слишком много значения каким-то глупым подаркам? Может, Андрей по-своему прав — зачем лезть не в свое дело? У Вани есть папа. Правда, папа, который звонит раз в полгода, но он есть.
Или она сейчас увидела то, что обычно замечаешь слишком поздно? Когда уже съехался, подстроил свою жизнь и жизнь своего ребенка под другого человека, а потом оказывается, что этот человек живет в параллельной вселенной, где твой ребенок приложение к тебе. Не человек, а некий объект, с которым надо «нормально общаться», но не более.
Ведь дело было не в подарке. Не в машинке, не в книжке, не в тысяче рублей. Дело было в том, что для Андрея день рождения Вани действительно был «не его праздник». Чужим.
Жить они будут втроем, но семьей не станут. Она и Ваня — одна ячейка. Андрей — другая. И он не собирается эти ячейки объединять.
«Красный флаг», — прошептала она в тишину. Слово, которое она ненавидела в женских журналах, но которое сейчас врезалось в сознание с пугающей четкостью.
Она взяла телефон, собираясь позвонить маме, излить душу, послушать ее мудрый, а иногда и категоричный совет. Но положила трубку обратно. Не сейчас. Сначала нужно было разобраться в себе.
Прошло три дня. Ваня вернулся от бабушки, полный впечатлений и гордый собственноручно приготовленной пиццей, которая, по его словам, была «немного черная снизу, но вкусная».
Жизнь вошла в привычную колею: школа, работа, уроки, «Майнкрафт». Андрей звонил каждый день, приезжал вечером. Вел себя как обычно — спокойно, внимательно по отношению к ней. С Ваней он тоже общался ровно и вежливо: «Как в школе?», «Что по математике?». Ничего необычного, ничего плохого. Ровно, как сосед. И это «ровно» резало Полину теперь острее, чем если бы он был груб. Равнодушие было бы очевидно. А это было что-то другое. Осознанная дистанция. Выстроенная граница, через которую он не собирался переступать.
В пятницу вечером они сидели втроем на кухне, ужинали. Ваня увлеченно рассказывал про нового одноклассника, который принес в школу живого хомяка. Полина смеялась, Андрей улыбался своей спокойной улыбкой.
— Андрей, а у тебя в детстве были хомяки? — вдруг спросил Ваня, перемазанный томатным соусом.
Андрей помедлил секунду.
— Нет, Ваня, не было. Родители не разрешали.
— А почему?
— Считали, что это лишняя грязь и запах, — ответил Андрей, и его тон слегка изменился, стал более отстраненным. — И вообще, животные — это ответственность. Не все к ней готовы.
Полина почувствовала тяжелый подтекст в словах мужчины. Она вмешалась, стараясь вернуть легкость:
— Ну, у нас-то с тобой пока были только рыбки. И те сдохли, — рассмеялась она.
Ваня фыркнул, и разговор переключился на тему крутых аквариумов. Но осадок остался.
Позже, когда Ваня ушел смотреть мультики, а они с Андреем остались на кухне допивать вино, Полина не выдержала.
— Ты сегодня какой-то… отстраненный, — осторожно начала она.
— Устал просто, — отмахнулся он. — Неделя тяжелая.
— Речь не об усталости, Андрей. Речь о Ване. Ты с ним говоришь… как начальник с подчиненным.
Он посмотрел на нее удивленно, даже, показалось, обиженно.
— Я с ним говорю абсолютно нормально. Я не сюсюкаю, не лезу с дурацкими расспросами. Веду себя естественно.
— В том-то и дело, что неестественно! — голос Полины дрогнул. Она старалась держать себя в руках, но плотина давала трещины. — Естественно — это когда ты интересуешься человеком не потому, что надо, а потому, что тебе правда интересно. Ты ответил ему про хомяка, как будто отбывал повинность.
— Полина, — он отпил вина и медленно поставил бокал. — Мы уже говорили на эту тему. Я не собираюсь притворяться. Я не его отец. Я — твой мужчина. И я буду жить с тобой. Ребенок — часть твоей жизни, я это принимаю. Я буду с ним вежлив, справедлив, не буду грубить, не буду его обижать. Но я не буду притворяться, что испытываю к нему отцовские чувства. Их нет. И вряд ли появятся. Я не тот человек, который легко сходится с детьми.
Он говорил тихо, четко, взвешивая каждое слово. И в этой четкости была страшная, леденящая душу правда.
— А что… что ты чувствуешь к нему? — спросила Полина, и ее собственный голос показался ей чужим.
Андрей задумался, смотря в темно-красное вино в своем бокале.
— Ничего особенного. Нейтрально-положительно. Как к… ребенку друзей. С которым иногда приходится проводить время.
В квартире повисла тишина, такая густая, что в ушах зазвенело. Полина слышала, как из гостиной доносится смех из мультфильма. Ваня тоже смеялся. Ее мальчик, который уже через пару месяцев должен будет делить с этим человеком общее жилое пространство. Который, возможно, уже начал по-своему, по-детски, привыкать к Андрею. И который в итоге получит… вежливого, справедливого, но абсолютно равнодушного постояльца.
— То есть, когда мы будем жить вместе, — медленно проговорила Полина, — ты будешь просто терпеть моего ребенка? Как неизбежное зло.
— Я не сказал «зло», — поправил он. — Я сказал — часть твоей жизни. Я не буду его тиранить, Полина, будь уверена. У него будет своя комната, свои дела. Я не буду вмешиваться в его воспитание. Это твоя зона ответственности.
— А общая? — голос ее сорвался. — А семейные ужины, совместные поездки? А помощь с уроками, если я не справлюсь? Да просто… просто ощущение, что мы одна семья, а не две отдельные единицы под одной крышей?
Андрей смотрел на нее с искренним недоумением. Он действительно не понимал, чего она от него хочет.
— Семейные ужины — пожалуйста. Поездки — если будет возможность и желание. С уроками… Я не силен в школьной программе, Полина. И потом, у него есть ты. Зачем ему я? Я могу обеспечить тебе стабильность, уверенность в завтрашнем дне, буду надежным партнером. Разве этого мало?
Для него это было исчерпывающим аргументом. Стабильность. Финансовая надежность. Четко оговоренные границы. Он предлагал ей деловое партнерство с интимным подтекстом, где ее сын был прописан в договоре отдельным, малозначительным пунктом.
В этот момент Полина все поняла, окончательно и бесповоротно. Она посмотрела на этого красивого, успешного мужчину, который сидел напротив нее и предлагал ей безопасную, комфортную, но эмоционально стерильную жизнь. Жизнь, в которой ее сын всегда будет чувствовать себя чужим. Жизнь, в которой не будет места спонтанной радости, глупым подаркам, совместному запуску хомяка по лабиринту из книг и дурацким танцам под дождем. Все это Андрей считал «лишней грязью и запахом».
Она отодвинула бокал.
— Нет, Андрей, — тихо сказала она. — Этого мало. Мне этого мало.
Он нахмурился.
— Ты имеешь в виду…?
— Я имею в виду, что я не могу строить отношения с человеком, для которого мой сын — «нейтрально-положительная» часть моей жизни. Для меня он — центр вселенной. И для мужчины, который будет рядом со мной, он должен быть если не центром, то хотя бы важной, живой частью этой вселенной. А не обузой, которую вежливо терпят.
— Я никогда не говорил, что он обуза! — в голосе Андрея впервые прозвучали нотки раздражения.
— Ты и не говорил, что он радость! — парировала Полина, и ее голос набрал силу. — Ты вообще не говорил о нем ничего, кроме того, что он «не твой». Мы планируем жить вместе! Ты представляешь, каково это для ребенка? Видеть каждый день человека, который держит его на расстоянии вытянутой руки? Который не злой, не плохой, но и не теплый? Это хуже, чем если бы тебя вообще не было! Потому что он будет винить себя: «Что я делаю не так? Почему дядя Андрей меня не любит?»
— Я не обязан его любить! — резко сказал Андрей, вставая. — Я не святой, Полина! Я обычный мужчина. Я полюбил тебя, а не твоего ребенка. Я его принимаю. Чего тебе еще надо?
— Надо, чтобы ты хотел его порадовать в день рождения! — крикнула она в ответ, вскакивая. Слезы, которые она сдерживала все эти дни, наконец хлынули. — Надо, чтобы тебе было хоть немного интересно, что у нео происходит в школе, не из вежливости, а по-настоящему! Надо, чтобы ты иногда, черт возьми, мог купить ему шоколадку просто так! Не из чувства долга, а из чувства… я не знаю, человеческой симпатии! Разве это так сложно?
Они стояли друг напротив друга посреди кухни, как два врага. Андрей был бледен. Его спокойствие наконец-то дало трещину.
— Для меня — да, — произнес он отчеканивая. — Для меня это сложно. Я не умею вот это вот все… сюсюканье, подарки, ложные эмоции. Я честен и сразу сказал, как есть. Я думал, ты взрослая женщина и ценишь честность.
— Я ценю честность, — прошептала Полина, вытирая ладонью слезы. — Спасибо за нее. Теперь я все поняла.
— Что ты поняла? — его голос снова стал холодным.
— Я поняла, что мы хотим разного. Ты хочешь спокойной, предсказуемой жизни с женщиной, у которой есть ребенок. А я хочу семью, настоящую. Где все друг друга любят, где нет чужих. Где мой муж не считает моего сына приложением.
Андрей молча смотрел на нее. В его глазах читалось разочарование. Разочарование в ней. В том, что она оказалась «не той» — не взрослой, не прагматичной, а какой-то сентиментальной дурой.
— Значит, мои планы на переезд… — начал он.
— Отменяются, — твердо сказала Полина. — И наши отношения… я думаю, тоже.
Он медленно кивнул.
— Как скажешь. Я, честно говоря, не ожидал такой… истерики из-за пустяка.
Это было последней каплей.
— Выйди, — тихо сказала она. — Просто уйди.
Он больше не стал ничего говорить. Развернулся, вышел из кухни. Через минуту Полина услышала, как захлопнулась входная дверь. На этот раз навсегда.
Она опустилась на стул, положила голову на стол и зарыдала. Она плакала не по Андрею, а от горького разочарования, от краха надежд, от страха перед будущим, в котором снова оставалась одна. Но больше всего она плакала от нестерпимо болезненного понимания, что сделала все правильно. Уберегла своего сына от жизни в атмосфере вежливого равнодушия.
Из гостиной послышались шаги. Шлепанье босых ног. Ваня подошел к кухне и остановился в дверях, испуганно глядя на плачущую маму.
— Мам?.. — его голосок дрогнул. — Ты чего?
Полина подняла голову, быстро вытерла слезы и постаралась улыбнуться.
— Ничего, сынок. Просто… просто нервы. Все хорошо.
Ваня подошел ближе и обнял ее за шею. Его маленькие теплые руки сжались на ее затылке.
— Это из-за дяди Андрея? Он тебя обидел?
Дети всегда все чувствуют. Всегда.
— Нет, — честно сказала Полина, прижимая его к себе. — Мы просто поняли, что не подходим друг другу. Так бывает.
— А он больше не придет?
— Нет.
Ваня помолчал, обдумывая эту информацию.
— А ты не грусти. Он же скучный был, никогда не смеялся. С ним было неинтересно играть.
Полина рассмеялась сквозь слезы. Детская прямота была как бальзам на душу.
— Правда?
— Ага. Как робот. Я его даже немного боялся.
Этой фразы Полине хватило, чтобы окончательно утвердиться в своей правоте. Она обнимала своего мальчика и понимала: никакая стабильность, никакие взрослые, прагматичные отношения не стоят того, чтобы ее ребенок чувствовал себя неуютно в собственном доме. Лучше уж одной, как бы страшно ни было.
Прошло несколько недель. Жизнь постепенно наладилась. Боль утихла, превратившись в легкую грусть и сожаление о несбывшемся. Но вместе с тем пришло и новое чувство — гордости за себя. За то, что не пошла на компромисс, за то, что выбрала сына.
Как-то вечером они с Ваней зашли в большой магазин игрушек купить подарок на день рождения его однокласснику. Пока Ваня в муках выбора метался между новым набором лего и огромным динозавром, Полина смотрела на полки с машинками и случайно услышала разговор молодой пары рядом.
— Купим ему еще эту машинку? — спрашивала девушка, держа в руках ярко-красный спорткар.
— Зачем? У него уже миллион машинок, — отвечал ее парень.
— Ну, это же мелочь! Просто так, чтобы порадовать.
— Ладно уж, бери, — улыбнулся парень. — Только пусть тогда он с нами на футбол идет, договорились?
Они засмеялись и пошли на кассу. Полина смотрела им вслед и улыбалась. Вот оно. Просто и по-человечески. Без всяких «смыслов» и «обязанностей». Просто потому, что хочется порадовать ребенка, который тебе не безразличен.
— Мам, я все же хочу динозавра! — решительно заявил Ваня, подбегая к ней с огромной коробкой. — Он орет и хвостом двигает!
— Хорошо, — сказала Полина, беря коробку. — Только потом мусор вынесешь. Договорились?
— Договорились! — радостно согласился Ваня.
Они шли к кассе, и Полина снова думала о том, где же грань между нормой и «красным флагом». И понимала, что граница эта проходит не где-то вовне, а внутри нее самой. Для кого-то позиция Андрея была бы нормой — трезвой, взрослой, без лишних сантиментов. А для нее она была неприемлема. Потому что ее норма — это когда дарят машинки просто так. Когда смеются над глупыми шутками семилетки. Когда в день рождения ребенка чувствуют себя причастными к его празднику. И когда твой мужчина смотрит на твоего сына не как на приложение к женщине, а как на будущего друга. Или хотя бы просто как на хорошего парня.
Она посмотрела на Ваню, который тащил своего динозавра.
Все будет хорошо, они справятся. Вдвоем. А там, глядишь, и найдется кто-то, для кого не будет стоять вопроса «а смысл?». Кто просто захочет порадовать ее мальчика машинкой. Просто так.