— Валер, встань. Пол холодный, простатит заработаешь. А лечить не на что.
Надя сказала это спокойно, даже буднично, не отрываясь от нарезки моркови. Нож стучал по доске глухо, ритмично. Тук. Тук. Тук. Оранжевые кругляши падали в кучу, один скатился на пол, прямо к колену мужа.
Валера не встал. Наоборот, по-пластунски подполз ближе, вцепился в край ее халата — старого, махрового, с вылезшей ниткой на кармане.
— Надька, ну сколько можно? Камень у тебя там, что ли? — он ткнул пальцем куда-то в район ее груди, но попал в живот. — Простила б уже! Исправлюсь! Вот те крест, исправлюсь! Бес попутал, Надь!
Он пах вчерашним перегаром и дешевым освежителем воздуха «Морской бриз» — видимо, пытался зажевать запах перед ее приходом, да только хуже сделал. Смесь получилась тошнотворная.
Надя смахнула морковь в кастрюлю. Вода зашипела, принимая овощи. Ей было пятьдесят два года, и двадцать восемь из них она наблюдала этот спектакль. Раньше, лет десять назад, она бы уже плакала. Кричала бы, била посуду, спрашивала «за что?». Сейчас внутри было пусто и гулко, как в подъезде ночью.
— Руки убери, — сказала она. — Халат растянешь.
— Ты меня не слышишь! — взвыл Валера, но руки убрал. Сел на пятки, потер красное лицо. — Я ж деньги верну! С получки… С калыма! Витька обещал объект подкинуть, там баня, сруб… За месяц отобью!
Надя вытерла руки о полотенце. Посмотрела на мужа сверху вниз. Лысина блестела в желтом свете лампочки, на шее, в складках кожи, виднелась грязь. Не от работы грязь — от лени.
— Валер, — она говорила тихо, голос сел после смены в регистратуре. — Ты тридцать тысяч проиграл. Это не «бес попутал». Это мои зубы.
Он шмыгнул носом. Жалобно так, по-детски. Только лицу этому было под полтинник, и мешки под глазами висели тяжелые, сизые.
— Ну сделаешь ты зубы! Позже сделаешь! Не горят же! А там коэффициент был… Верняк, Надь! «Спартак» должен был…
Надя отвернулась к окну. Там, за стеклом, ноябрь давил город к земле. Темнота навалилась уже в четыре дня, и теперь, в семь вечера, казалось, что ночь длится вечность. Фонарь у подъезда моргал, выхватывая из темноты кусок мокрого асфальта и грязный сугроб, похожий на кучу старого тряпья.
Зубы. Она копила полгода. Откладывала с подработок — ходила уколы ставить бабке с третьего этажа, мыла полы в аптеке через день. Шестерка и семерка справа ныли так, что жевать приходилось одной стороной, как хомяку. А он просто взял карту. Она сама дура — пин-код на бумажке в паспорте лежал. «Чтобы не забыть».
— Встань, говорю, — повторила она. — Суп остынет.
Валера оживился. Раз говорят про еду — значит, пронесло. Значит, гроза миновала. Он кряхтя поднялся, отряхнул коленки своих вечных треников с пузырями.
— Вот и ладненько, — засуетился он, хватая ложку. — Вот и по-людски. Ты ж у меня золотая, Надь. Понимающая. А я… Ну дурак, да. Но я ж для нас хотел! Выиграл бы — шубу тебе…
— Ешь молча.
Она поставила перед ним тарелку. Борщ был вчерашний, густой, но она не стала его греть в кастрюле, плеснула прямо так, чуть теплым разбавила из чайника. Валера не заметил. Он хлебал жадно, чавкая, роняя капли на клеенку. Клеенка была в мелкий цветочек, местами протертая до белесой основы. Надя смотрела на эти проплешины и думала, что ее жизнь похожа на эту клеенку. Вроде узор есть, а протри пальцем — дыра.
— Хлеба нет? — спросил Валера с набитым ртом.
— Нет.
— А че не купила?
Надя медленно перевела взгляд с окна на мужа. Он замер с ложкой у рта. Капля свекольного бульона повисла на подбородке.
— Карточка пустая, Валер. Ты забыл?
Он отвел глаза, засуетился, начал крошить в тарелку сухарь, который лежал в вазочке, наверное, неделю.
— Ну ничего, ничего… С получки отдам. Витька не кинет.
Надя вышла из кухни. В коридоре пахло сыростью — от ее сапог натекла лужа. Сапоги тоже просили каши, на левом молния расходилась, приходилось булавкой подкалывать. Она механически взяла тряпку, вытерла грязь. Выжала тряпку над ведром. Вода была черная.
Зашла в ванную. Зеркало было заляпано брызгами зубной пасты — Валера чистил зубы так, будто сражался с ними. Надя посмотрела на свое отражение. Седые корни отросли на два пальца. Лицо серое, как тот снег за окном. Глаза… Глаза были чужие. В них не было злости. В них было удивление. Удивление тем, что она всё еще здесь.
«Почему я не ору?» — подумала она.
Раньше орала. Била тарелки. Уходила к маме (пока мама была жива). Выгоняла его на лестницу, а потом, слушая, как он скребется в дверь и скулит, пускала обратно. «Жалко же, пропадет». «У всех так». «Отец все-таки».
Дети выросли. Сын в Питере, звонит раз в месяц по праздникам. Дочь, Ленка, тут, в двух остановках, но у нее своих проблем выше крыши — ипотека, двое спиногрызов, муж-таксист. Если Наде прийти к ней, Ленка скажет: «Мам, ну че ты начинаешь? Отец же не пьет запойно, как у Светки. Ну проиграл, с кем не бывает. Он же хотел как лучше».
На кухне звякнула ложка о пустую тарелку. Потом зашумела вода — Валера сполоснул тарелку. Это был его коронный номер «Я исправляюсь»: помыть за собой одну тарелку и ждать медали.
Он заглянул в ванную.
— Надь, там по телеку сериал твой. Идем? Я чайник поставил.
Он улыбался. Такой родной, помятый, бестолковый. И абсолютно уверенный, что буря улеглась. Он же извинился. На коленях стоял. Ритуал соблюден. Можно жить дальше, до следующего раза.
— Иди, я сейчас, — сказала Надя.
Когда он ушел шаркать тапочками в зал, она закрыла дверь на шпингалет. Села на край ванны. Включила воду, чтобы он не слышал. Кран подтекал, и струя била в эмаль неровно, с брызгами.
Она сунула руку в карман халата. Достала телефон. Смс от банка: «Баланс 14 рублей». Смс от стоматологии: «Напоминаем, у вас запись на вторник, 14:00».
Надя удалила сообщение от клиники. Пальцы не дрожали. Она чувствовала странную легкость, будто сбросила тяжелый рюкзак.
В зале заиграла музыка из заставки новостей. Валера что-то крикнул телевизору.
Надя открыла шкафчик под раковиной. Там, за бутылками с «Доместосом» и старыми тряпками, стояла банка из-под кофе. Ее тайник. Не от воров — от мужа. Там лежало немного, тысяч пять. «Гробовые», как она шутила. Или на черный день.
Она открыла банку. Пусто.
Надя даже не моргнула. Она просто закрыла крышку, аккуратно поставила банку на место. Выпрямилась.
Значит, не только карта. Он обшарил квартиру, пока она была на работе. Нашел. Выгреб всё подчистую. И сухарь в вазочке, и борщ — всё это он жрал сейчас, зная, что украл у нее последнее. Не просто деньги. Он украл у нее безопасность.
Она вышла из ванной.
Валера лежал на диване, вытянув ноги в шерстяных носках. Один носок был дырявый, торчал желтый ноготь.
— О, Надь! Иди глянь, че творят! Опять цены на бензин подняли! Совсем охренели, а?
Надя подошла к серванту. Старому, советскому, полированному. Открыла дверцу. Хрусталь, который никому не нужен, жалобно звякнул. Она отодвинула стопку тарелок.
— Ты че ищешь? — насторожился Валера, приподнимая голову. — Валерьянку? Так она на кухне.
Надя достала папку с документами. Синяя пластиковая папка на кнопке.
— Надь?
Она нажала кнопку. Щелчок прозвучал как выстрел в тишине комнаты. Вытряхнула содержимое на стол. Паспорт, СНИЛС, свидетельство о браке, документы на квартиру…
Документов на квартиру не было.
Надя перебрала бумаги еще раз. Медленно. Платежки за свет. Гарантийный талон на холодильник, который сломался три года назад. Договор с интернет-провайдером.
Зеленой папки с выпиской из ЕГРН и старого свидетельства о собственности на розоватой бумаге не было.
— Где? — она не повернулась. Спросила у стены.
Валера сел на диване. Пружины скрипнули.
— Че где? Надь, ты о чем?
— Документы на квартиру. Где?
— Да там они… Куда им деться-то? Ты сама, поди, переложила. Вечно перекладываешь, а потом орешь. Память-то девичья… — он попытался хохотнуть, но смешок вышел сухой, ломкий.
Надя повернулась. В руках она держала пустую синюю папку. Она не замахивалась, но Валера инстинктивно вжался в спинку дивана, подтянув колени.
— Я спрашиваю один раз, — сказала Надя. Голос у нее был не страшный. Он был мертвый. — Где документы?
Валера забегал глазами. По потолку, по ковру, по телевизору.
— Надь… Тут такое дело… Витька, ну, с работы… У него тема верная. Гараж они выкупают под сервис. Я ему… ну, одолжил бумаги. Просто показать! Что я человек серьезный, что у меня тыл есть. Он копию снял и всё! Завтра принесет! Честное пионерское!
— Копию? — Надя шагнула к нему. — Зачем ему копия наших документов на гараж?
— Ну… В залог типа. Чисто формально! Надь, там прибыль — двести процентов! Мы машину поменяем! Я тебе сапоги куплю, итальянские! Зубы твои вставим, хоть из бриллиантов!
Надя смотрела на него и видела, как у него дергается жилка на виске. Она знала эту жилку. Она дергалась, когда он врал по-крупному.
— Ты заложил квартиру? — спросила она.
— Нет! Ты что! Дура, что ли? Просто показал! — он вскочил, начал махать руками. — Надька, ну ты че начинаешь? Нормально же сидели! Я ж для семьи!
Звонок в дверь разрезал душный воздух квартиры. Резкий, требовательный. Не такой, как звонят соседи за солью. Так звонят, когда знают, что дома кто-то есть, и не уйдут, пока не откроют.
Валера замер. Лицо его из красного стало пепельным. Он метнулся к окну, хотя жили они на пятом этаже.
— Кто это? — спросил он шепотом.
— Это твой «Витька» с копиями? — так же тихо спросила Надя.
Звонок повторился. Длинный, противный звук. Потом в дверь ударили кулаком.
— Открывай, Соколовы! Разговор есть!
Голос был мужской, басистый, незнакомый.
Валера заметался по комнате, как таракан, когда включают свет.
— Надь… Надь, не открывай. Скажи, что меня нет. Скажи, я в командировке! Надь, пожалуйста!
Он снова попытался упасть на колени, хватая ее за руки. Ладони у него были мокрые, холодные.
— Кому ты должен? — Надя вырвала руку. — Кому?!
— Там… Это не банк… Это контора… «Быстроденьги»… Но там проценты, Надь, они счетчик включили… Я думал, отыграюсь…
В дверь снова ударили. Сильнее. Посыпалась штукатурка с косяка.
— Соколов! Мы знаем, что ты дома. И жинка твоя дома. Открывай, хуже будет!
Надя пошла в коридор. Ноги были ватные, будто она шла по болоту.
— Надя! Стой! Убьют! — зашипел Валера, прячась за дверью в зал.
Она подошла к входной двери. Посмотрела в глазок. Там стояли двое. Огромные, в черных куртках. Кожаные куртки блестели от талого снега. Один жевал жвачку, глядя прямо в глазок, словно видел ее насквозь.
— Мы полицию вызовем! — крикнула Надя через дверь. Голос дрогнул, дал петуха.
За дверью заржали.
— Вызывай, мать. Вызывай. А мы пока бумажки покажем. Подпись твоего муженька, и твою подпись, кстати, тоже. Генеральная доверенность, все дела. Квартирка-то теперь под арестом, пока долг не вернете. Пятьсот тысяч плюс пеня.
Надя прислонилась лбом к холодному металлу двери. Пятьсот тысяч. И подпись… ее подпись?
Она медленно повернулась к залу. Валера не прятался. Он сидел на диване, обхватив голову руками.
— Ты подделал мою подпись? — спросила она.
Он не ответил. Только плечи его затряслись. Не от рыданий — от страха.
— Надь… Я думал пронесет… Я тренировался… Похоже получилось…
Надя почувствовала, как в животе поднимается тошнота. Не от страха перед бандитами за дверью. От брезгливости. Она жила с уголовником. С крысой, которая украла у нее не просто деньги, а жизнь.
Удары в дверь прекратились.
— Слышь, хозяева! — донеслось из-за двери. — Даем срок до завтра. До вечера. Не будет денег или документов на переоформление — будем по-плохому говорить. С дочкой вашей поговорим, с внуками… Адресок Лены Валерьевны у нас есть. Садик номер сорок пять, да?
Валера взвыл в голос, уткнувшись лицом в подушку.
Надя стояла в коридоре. Взгляд упал на полку с обувью. Там стояли ее зимние сапоги с расходящейся молнией. И валерины ботинки — добротные, кожаные, он купил их себе месяц назад с какой-то «шабашки», про которую ей не сказал.
В голове щелкнуло. Будто перегорела последняя пробка.
Она молча прошла на кухню. Взяла телефон. Набрала номер. Гудки шли долго, бесконечно долго.
— Алло? Мам? Ты чего так поздно? Случилось что? — голос Лены был сонным и раздраженным.
— Лена, слушай меня внимательно, — сказала Надя. Голос ее стал твердым, жестким, как тот нож, которым она резала морковь. — Забирай детей и уезжай к свекрови на дачу. Прямо сейчас.
— Мам, ты с ума сошла? Ночь на дворе! Какая дача?
— Лена! — рявкнула Надя так, что сама испугалась. — Быстро! Отец влез в долги к бандитам. Они знают адрес садика. Прямо сейчас собирай детей и вали из города!
В трубке повисла тишина. Потом послышалась возня, испуганный шепот зятя.
— Мам… А ты? А вы?
— А мы разберемся, — сказала Надя и нажала отбой.
Она вернулась в зал. Валера поднял на нее заплаканное лицо, полное надежды.
— Ты… Ты позвонила Витьке? Он поможет?
Надя подошла к шкафу. Открыла секцию, где висели его вещи. Сняла с вешалки его пуховик. Бросила в него. Потом шапку. Потом сумку с его инструментами, которая пылилась в углу.
— Одевайся, — сказала она.
— Куда? — опешил Валера. — На ночь глядя? Там же эти…
— Одевайся, я сказала.
— Надь, ты меня выгоняешь? К ним?! Они ж меня убьют!
— Не убьют, — она подошла к нему вплотную. — Ты им живой нужен. Мертвый ты долг не отдашь.
— Надя! — он попытался схватить ее за руку, но она отшатнулась.
— У тебя есть ночь, Валера. Иди к Витьке, иди в ломбард, иди почку продавай. Но чтобы завтра деньги были. Или я иду в полицию и пишу заявление. Не на них. На тебя. За мошенничество и подделку документов. Тебя посадят, Валера. И там тебе будет хуже, чем с коллекторами.
— Ты не сделаешь этого… Мы же семья… Тридцать лет…
— Семья кончилась, когда ты украл мои зубы, — сказала Надя. — А когда ты подставил Ленку с детьми — кончился и ты.
Она схватила его за шкирку, как нашкодившего кота, и с неожиданной силой потащила к двери. Он упирался, цеплялся ногами за ковер, скулил.
— Надька! Не дури! Пропадем же поодиночке!
Она открыла дверь. На площадке было пусто. Коллекторы ушли, оставив на дерматиновой обивке грязный след от ботинка и приклеенную записку: «Ждем звонка».
Надя вытолкнула мужа на лестничную клетку. Швырнула следом пуховик и сумку.
— Вали.
И захлопнула дверь. Повернула замок на два оборота. Потом накинула цепочку.
С той стороны Валера начал колотить в дверь.
— Надя! Открой! Сука! Открой, холодно же!
Надя сползла по двери на пол. Сердце колотилось где-то в горле. Руки тряслись так, что она сцепила их в замок до белых костяшек.
Она сидела в темном коридоре, слушая, как за дверью беснуется человек, которого она когда-то любила. Потом удары стихли. Послышались шаркающие шаги вниз по лестнице. Хлопнула дверь подъезда.
Тишина. Только кран на кухне: кап… кап… кап…
Надя поднялась. Ноги дрожали, но держали. Она пошла на кухню. Остывший борщ так и стоял на столе, покрывшись противной жирной пленкой. Она взяла тарелку и вылила содержимое в унитаз.
«Надо искать документы», — подумала она. — «Копии. Или хоть что-то».
Она вернулась в комнату, включила верхний свет. Начала методично вытряхивать все ящики. Белье, старые альбомы, коробки с лекарствами.
Под матрасом, с его стороны, она нащупала что-то твердое.
Достала. Это был не тайник с деньгами. Это был старый кнопочный телефон. "Нокиа" с треснутым экраном. Зачем он ему?
Надя включила его. Батарейка мигнула, но экран загорелся. Пароля не было.
В списке сообщений был только один номер. Подписан: «Сынок».
Надя нахмурилась. Сын жил в Питере, номер у него был другой. Она открыла переписку.
*«Пап, ну что? Мать повелась?»* — сообщение от вчера.
Ответ Валеры: *«Вроде да. Думает, я проиграл. Но денег мало, надо еще. Она заначку проверит, там пусто, я забрал».*
*«Ладно. Главное, дожимай. Квартиру надо продавать срочно, пока она не очухалась. Доверенность левую нотариус пропустил?»*
*«Пропустил. Все чисто. Завтра придут пугать, как договаривались. Она подпишет что угодно от страха».*
Надя выронила телефон. Он глухо стукнулся о ковер.
Коллекторы. «Быстроденьги». Актеры.
Это не бандиты. Это спектакль.
И режиссер — не Валера.
«Сынок».
Она посмотрела на номер. Цифры были незнакомые. Но аватарка в ватсапе, который она тут же открыла на своем смартфоне, вбив этот номер…
На фото улыбался ее сын, Павлик. Павлик, который в Питере. Павлик, которому они десять лет посылали деньги на учебу, на свадьбу, на ипотеку. Хороший мальчик. Гордость семьи.
Надя почувствовала, как пол уходит из-под ног. Не бандиты. Родной сын. Сговорился с отцом, чтобы отобрать у нее квартиру. Выгнать на улицу. Продать единственное, что у нее есть.
Она вспомнила глаза того «коллектора» в глазок. Жвачка. Смешок.
«Садик номер сорок пять».
Откуда они знали про садик внуков? Валера сказал.
Надя медленно подняла голову. Взгляд упал на стену, где висела фотография: она, Валера и маленький Паша на море. Счастливые. Загорелые.
Она подошла к стене и сняла фото. Стекло было пыльное.
Они хотели ее сломать. Испугать. Чтобы она сама все отдала, лишь бы «спасти» мужа-идиота.
В коридоре снова зазвонил домофон.
Надя вздрогнула. Вернулся? Или «актеры» пришли за вторым актом?
Она подошла к трубке. Сняла. Молчала.
— Надежда Петровна? — голос был женский, незнакомый. Деловой, сухой.
— Да.
— Это старший лейтенант Жукова. Откройте, пожалуйста. Мы по поводу вашего мужа.
— Он ушел, — сказала Надя механически. — Его здесь нет.
— Мы знаем, что он вышел, — голос в трубке стал жестче. — Его нашли у подъезда. Надежда Петровна, вам нужно спуститься на опознание.
— Что? — Надя прижала трубку к уху. — Какое опознание?
— Ножевое ранение. Скорая не успела. Спуститесь, пожалуйста. И возьмите его документы.
Надя выронила трубку. Она повисла на проводе, раскачиваясь, как маятник.
Валера.
Спектакль.
Сын.
Нож.
Кто-то переиграл сценарий. Или это был не спектакль?
Надя посмотрела на свои руки. Они были чистые. Но ей казалось, что они по локоть в грязи. Той самой ноябрьской грязи, в которой сейчас лежал Валера.
Она оделась. Медленно застегнула молнию на сапоге, уколов палец булавкой. Боль была резкая, отрезвляющая.
Взяла с полки его паспорт, который он забыл в спешке.
Взяла тот самый старый телефон с перепиской. Сунула в карман.
Вышла на лестницу. Лифта ждать не стала. Побежала вниз по ступеням, перепрыгивая через одну.
На первом этаже было людно. Мигалка «Скорой» кидала синие отсветы на обшарпанные стены. Соседка, баба Зина, выглядывала из своей двери, крестилась.
Надя вышла на крыльцо. В лицо ударил мокрый снег с дождем.
У лавочки, лицом в сугроб, лежал человек в знакомом старом пуховике. Вокруг него топтались полицейские и медики. Снег под ним был черным.
К Наде шагнула женщина в форме.
— Соколова?
— Да.
— Соболезную. Удар в печень. Денег при нем не нашли, телефона тоже. Видимо, гопники. Район у вас неспокойный…
Надя смотрела на стоптанные ботинки мужа. Один слетел, и нога в дырявом шерстяном носке сиротливо торчала вверх.
«Денег не нашли».
Конечно. У него не было денег.
«Телефона тоже».
Его смартфон. Где вся переписка. Где контакты «актеров».
— Кем вам приходится погибший? — спросила лейтенант, открывая папку.
— Мужем, — сказала Надя. — Он мне был мужем.
В кармане завибрировал старый телефон-«Нокиа». Надя сунула руку в карман, сжала холодный пластик.
Пришло новое сообщение.
Она знала, от кого.
Она достала телефон, прикрывая экран полой пальто от полицейской.
*«Мать, не тупи. Отца больше нет. Квартира теперь по наследству делится. Я приеду завтра. Готовь документы, будем продавать. И не вздумай ментам лишнего болтать, у меня твои долги на руках. Повесим на тебя организацию убийства, понял?»*
Надя подняла глаза. В темноте, за оцеплением, стояла черная машина. Окна были тонированы. Но она чувствовала взгляд.
Павлик. Ее Павлик приехал проконтролировать спектакль. И решил убрать лишнего актера, который стал слишком жадным или слишком глупым? Или это случайность?
— Вам плохо? — лейтенант тронула ее за плечо.
Надя выпрямилась. Втянула ноздрями ледяной воздух, пахнущий выхлопными газами и кровью.
— Нет, — сказала она громко и четко. — Мне нормально.
Она посмотрела прямо на черную машину.
— Товарищ лейтенант, — сказала Надя, не отводя взгляда от тонированного стекла. — Запишите показания. Я знаю, кто это сделал. И знаю, кто заказчик.
Черная машина взревела двигателем и сорвалась с места, обдав грязью оцепление.
— Кто? — удивилась лейтенант.
Надя сжала телефон так, что экран хрустнул окончательно.
— Пойдемте в тепло, — сказала она. — Это долгая история. И мне понадобится программа защиты свидетелей.
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей.