Стояние Зои» — факт, который имел место на самом деле. Мне эту историю рассказывал мой отец. Чудо случилось более 50 лет назад, в январе 1956 года. Работница трубного завода Зоя Карнаухова отмечала с друзьями новогодние праздники. Её верующая мать запрещала дочери веселиться во время Рождественского поста.
Так же прежде чем мы окунёмся к правде, пересказанной в легендах отметим реакцию властей в те годы:
Наличие в Куйбышеве слухов об окаменевшей после танца с иконой девушке и вызванного ими скопления людей в районе улицы Чкалова, задействования там милиции, в том числе и конной, подтверждает протокол 13-й областной конференции КПСС, проходившей 19—21 января 1956 года. В последний день конференции с ответом на многочисленные вопросы о якобы произошедшем в Куйбышеве чуде выступил первый секретарь Куйбышевского областного комитета КПСС Михаил Ефремов
В городе Куйбышеве широко распространены слухи о происшедшем, якобы, чуде на Чкаловской улице. Записок по этому поводу штук 20. Да произошло такое чудо – позорное для нас коммунистов, руководителей партийных органов. Какая-то старушка шла и сказала: вот в этом доме танцевала молодежь и одна охальница стала танцевать с иконой и окаменела. После этого стали говорить: окаменела, одеревенела и пошло, начал собираться народ потому, что неумело поступили руководители милицейских органов. Видимо и ещё кое-кто приложил к этому руку. Тут же выставили милицейский пост, а где милиция туда и глаза. Мало оказалось милиции, так как народ все прибывал, выставили конную милицию, а народ, раз так, все туда. Некоторые додумались до того, что вносили предложение послать туда попов для ликвидации этого позорного явления. Бюро обкома посоветовалось и дало указание снять все наряды и посты, убрать охрану, нечего там охранять. Как только убрали наряды и посты, так народ стал рассеиваться и сейчас, как мне докладывали, почти никого нет. Неправильно поступили органы милиции и стали приковывать внимание. А по существу это самая настоящая глупость, никаких танцев, никаких вечеринок в этом доме не было, живет там старуха. К сожалению наши органы милиции здесь не сработали и не выяснили кто распространил эти слухи. Бюро обкома порекомендовало рассмотреть этот вопрос на бюро горкома и виновников строго наказать, а товарищу Страхову дать разъясняющий материал в газету «Волжская коммуна» в виде фельетона.
3 февраля того же года эпизод распространения в Куйбышеве слуха о «наказании Божием» обсуждался на заседании бюро горкома КПСС. Первый секретарь горкома Н. В. Банников выступил с речью, осуждавшей партийные организации, не принявшие «срочных мер к разъяснению трудящимся провокационного характера этого слуха»
И еще одно сведение об утере:
Архив Главного управления внутренних дел Самарской области в 1999 году был уничтожен пожаром вместе с прежним зданием ГУВД. Самарский журналист и составитель книги «Стояние Зои» Антон Жоголев считает, что в нём погибли и «бумаги, касающиеся дела об окаменевшей Зое»
**************************
Смена тянулась вязко, как густое масло, — не от часов, а от монотонного удара металла о металл, от скрипа резца, от тяжёлого запаха эмульсии, въевшегося в кожу. В цехе было полутемно, электрический свет бил в глаза бледными кругами, и каждый удар станка отзывался в голове. Зоя стояла у своей стойки, держала деталь, ловила размер, и вся её жизнь сжималась до этого сухого щелчка, когда калибр ложится как надо, — и дальше снова, без передышки работа. Каждый раз как тянется поправить косынку думает о себе плохо: под ней липкие волосы, и от этого почему-то стыдно, будто вся она — неопрятность и сама неаккуратность. Тема ее сердечной любви и чувственности к одному лишь единственному парню в последние недели сделала ее самой счастливой и несчастной одновременно. В соседнем ряду шумнее: там работает Рая — круглые щёки, болтуха по природе; она первой оглянулась, когда мастер отлучился, и, поднырнув между верстаками, приблизилась шепнув:
— Ну, что? Вид у тебя — как у штрафницы. Он опять?
— Опять, — ответила Зоя, не глядя, чтобы не сорваться в немой стон. — Нахалец. Всё под юбку — и лезет, и лезет. А толку от него… что от кота масла.
— Терпеть не надо. И слышь: завтра вечеринка, в доме на Чкалово. Придут парочками. Мы устроим шарады, «фанты», «города»… Я дам гитару Кольке — пускай бренчит, у него хоть слух есть. Потанцуем по-людски: вальс, а если никто не увидит — и фокстрот. Ты придёшь?
— Не знаю, — сказала Зоя и тут же спохватилась, это шанс побыть с ним на людях, а не только терпеть его приставания — значит: приду, но боюсь.
— Хватит прятаться. Наденешь синее — то, с мелким рисунком, — и чтоб косу не жала верёвкой, сделай ленточкой. Поняла? И не смей из-за него хмуриться. Этак он тебе всю душу поганец избередит.
Рая говорила быстро, как будто боялась, что мастер вернётся, а Зоя слушала и думала, что ни ленточка, ни коса, ни платье не спасут от главного: от этого тупого чувства, когда тебя видят — и не видят, когда берут ладонью выше колена, и в этом нет ни заботы, ни слова, — только нетерпеливое «давай», будто ты не человек, а вещь, кисет, она чувствует себя как предмет для использования, как мешочек, который перетягивают и берут, когда удобно. Её передёрнуло — не от брезгливости даже, а от того, что она сама позволила в тот вечер, у склада, когда пахло углём и снегом, и было желание близости, тепла. Она прикусила губу; медная горечь — и снова калибр, размер, стружка спиралькой, и всё это — до конца смены.
Когда мастер распустил, в цехе стало пусто, до пересменки. Зоя переобулась долго; пальто село тяжело, воротник обжёг шею холодом. На проходной грохнуло дверью — сторож выругался, потом ей в след басом пожелал доброго вечера, и это «доброго» вышло таким тоскливым, что Зоя усмехнулась про себя: кому доброго, а кому снова одной тосковать. Выбравшись на улицу, она остановилась под ветром. Город дышал зимним вечером и сладким ароматом заведений и ощущением праздника от ёлок; в витринах — картонные снежинки, стеклянные шары наряжены; где-то вдалеке взвизгнул трамвай, и звук ушёл за дома. Она пошла в сторону площади, туда, где, в этом году поставили ёлку пониже, зато гирлянды — новые, электрические, и над рядом деревянных лавок висели таблички с надписями: «Чайная», «Пирожковая», «Столовая № 1». Снег под ногами был сбит в лёд и талую кашу, и каждый шаг отзывался в сапоге холодной водой. Зоя остерегалась, чтобы не поскользнуться, держала пальто на груди крест-накрест, будто не от ветра, а от людских взглядов.
У входа в гастроном стояла женщина с корзиной. Шаль съехала на плечо, губы были выведены густой красной помадой — той самой, что пахнет сладким аптечным жиром и всегда ложится чуть неровно. Она провела пальцем по уголку рта, будто поправляла, но только разнесла цвет. Глаза искали мужчин — не грубо, просто с той открытой уверенностью, что бывает после двух рюмок.
У входа тихо играла радиоточка — настенный громкоговоритель, что висел в каждой столовой и чайной. Звук шёл негромкий, плоский, будто издалека: передавали вечернюю программу, что-то про погоду и ёлочные базары. Внутри было тепло: окна запотели, пахло чаем и мокрыми пальто. На стойке лежали свежие калачи, округлые, ещё тёплые. Продавщица в косынке подняла глаза и сказала усталым, но спокойным голосом:
— Девушка, берите горячий, только из печи. Чай какой? Грузинский. (тот самый терпкий чёрный чай из Грузии, самый ходовой в 50-е) Сахару — два?
— Два, — кивнула Зоя. Голос прозвучал с холода будто чужим.
— Девушка, вам бы повеселее быть. А то у вас лицо такое, словно не праздник скоро, а похороны. Не обижайтесь, я по-доброму
Зоя расплатилась мелочью, неторопливо, будто растягивая минуту, чтобы не выйти снова в этот мороз и в мысли с самой собой. Стекло было горячим, и ладонь, наконец, согрелась; сахар медленно растворялся, оставляя на стенке светлую кромку на дне. Колач был горячий, корочка тихо хрустнула — и от этого простого звука Зоя вдруг почувствовала обиду, резкую, почти детскую: выходит ей так одной перед праздниками не смеяться как те вон в далеке двое влюбленных. За соседним столиком двое спорили — про премию. В чайную влетели девчонки из их цеха — шумные, раскрасневшиеся: у одной в волосах уже праздничная лента:
— Во! Нашлась. Ну, и будет завтра у нас веселье. «Фанты» подготовим, задания повеселее. Колька пусть стишок на ходу сочинит — он у нас в этом мастер. Игорь на баяне — вальс, а там как пойдёт…
Зоя позже прошлась перед домами где в оконных рамах на ватных сугробах стояли оловянные игрушки и мятые бумажные лисы, и где в каждом стекле отражалась она — чуть боком, с опущенными ресницами. На улице сумерки сползли на крыши, и город зажёгся — бедно, но старательно: гирлянды подрагивали, трамвай катился нарядный сонно уходя в депо.
****************
Дом Клавдии Болонкиной стоял на окраинной улице Чкалова, среди таких же старых деревянных домов. Их строили ещё в дореволюционные годы: низкие окна, покосившиеся наличники, крыша, укрытая толью (дешёвой битумной бумагой); к зиме на стыки клали мешковину, чтобы не дуло. В таких домах жили рабочие, приезжие, вдовы, те, кому не досталось жильё в новых многоэтажках. У Болонкиной была маленькая спальня и проходная комната, которую она называла «горницей» — там ставили стол, вешали ковёр и порой веселились.
Сама Клавдия Петровна была женщиной простецкой, без вреда, но с характером. Работала продавщицей в гастрономе, была знакома едва ли не с половиной улицы. Любила порядок, но шум молодёжи ей не мешал — наоборот, оживлял пустой дом. Муж её умер давно, сын — Фёдор — вернулся только осенью пятьдесят пятого после трёх лет лагерей за драку на заводе. На людях Болонкина про это не жаловалась, но в округе все знали: парень горячий, хватался за нож раньше, чем думал. После возвращения держался тише, подрабатывал грузчиком, иногда помогал по хозяйству матери. Молодёжь его уважала: с ним было весело, музыка, разговоры, и если кто чужой приходил с дурными мыслями — Фёдор быстро ставил на место.
По этой улице теснились такие же дома, со ставнями, со слабо освещёнными окнами и деревянными крылечками. К зиме Самара выстывала быстро: ветер тащил запах Волги, по мостовой стучали подковы конной подвозки, а в вечерах виднелся только тусклый свет фонарей. На Чкаловской всегда было шумнее, чем в других местах: проходили рабочие с заводов, по субботам торговали семечками, изредка ставили ёлочный рынок. Поэтому дом Болонкиной был как центр для своих: у неё тепло, печка сыто дышит, на столе всегда найдётся варенье или картошка.
Когда речь шла о вечеринках, молодёжь искала не клубы — их почти не было, да и зимой дороги заметало. Собирались в домах, где есть место для стола и где хозяева не выгонят за громкий смех. Клавдия Петровна относилась к таким спокойно: «Лучше пусть у меня сидят, чем по улице шатаются». Её сын радовался жизни после лагерей, и ему хотелось праздника — хоть маленького. Он и позвал своих знакомых: тех, кто работал рядом, кто жил по соседству, кто учился в техникуме. Они знали друг друга, спорили, мирились, вместе ходили на Волгу летом. Старушки из соседних домов поговаривали, что у Болонкиной шумно, но лично ей это только шло на пользу: дом оживал.
Поэтому вечеринка была почти неизбежной. Улица уже укутана снегом, воздух звенел морозом, а в окнах домов ставили самодельные бумажные звёзды. У Болонкиной было тепло, светло от лампы с зеленой бахромой. Сын попросил разрешения — и она, помедлив, кивнула: «Только чтобы без драк и дебоша». Стол поставили у стены, принесли самодельные снежинки, кто-то принёс патефон — старый, в квадратном чемоданчике; внутри уже лежали пластинки… Девчонки собирались парами и смеялись, мужчины приносили по бутылке портвейна. Так и вышло, что именно этот дом стал местом встречи: доступно, близко, уютно, по-домашнему — и никто никого не гонит.
Вот почему все идут именно туда. Там тепло, есть место для танцев, и хозяйка — не та, что станет кричать из-за громкой музыки. В таких домах и проводили праздники — не от весёлого нрава, а от человеческой нужды быть вместе.
****************
Утро было серым, мороз притих, и улица звучала гулко — редкие шаги, трамвай. Зоя шла к Петропавловской, держала ворот пальто, хотелось согреться. В цехе сейчас смеялись над теми, кто заходит в храмы, говорили про «пережитки», и всё же ноги привели её сюда. Не от веры, а от того, что не с кем поговорить.
Внутри было холодно. Известь отсырела, от стен тянуло сыростью, лампада потрескивала коротко, будто собиралась погаснуть. Зоя постояла у двери, пока глаза привыкали к темноте. Поп вышел нескоро — сухой, усталый. Увидел её, осторожно кивнул на лавку у стены. Сел рядом..
Зоя не сразу нашла слова. Долго теребила перчатку, потом выдохнула:
— Мне… тяжело. Парень у меня. Недавно. Хорошим кажется, а когда остаёмся вдвоём — лезет. Торопит. Смеётся: мол, взрослые вроде, а я как ребенок. А мне страшно. Стыдно тоже. Не знаю, как сказать «нет». Как будто я ему должна себя саму...
Она умолкла. Батюшка чуть наклонился:
— Так жить нельзя. Если человек слышит речь разумную поймёт. Если не слышит то против воли себя ни с кем быть не надо. Чужое тело ублажать, ради того что подумают это уже даже не похоть, это грех самопредательства. Бог не миловал нам быть подобн искусителю и потакать похотливым мыслям и желаниям, даже самых близких.
Он замолчал. В храме было так тихо, что слышно, как ветер ходит по крыше. Зоя едва заметно кивнула, и голос у неё дрогнул:
— Уйти… боюсь. Остаться — тоже боюсь. И в цехе если узнают, засмеют, подшучивать станут, Колька самый видный парень, а я как мышь серая сама не знаю, чем приглянулась ему.
Он ответил:
— Скажи ему, что тебе нужно время. Не оставайся с ним там на едине, хочешь видится, пусть приходит где людно, это коли любит он тебя, а ежели нет то беги и не оглядывайся от таких ни добра ни семьи не жди..
Он поднялся, будто хотел что-то добавить, но передумал. Только тихо сказал:
— Тяжёлое время. Люди друг друга не слышат. Но ты приходи, если станет плохо. Тут тепло будет. Поговорим тихо.
Зоя кивнула. Когда выходила, воздух на улице ударил в лицо остро, но дышать стало легче — словно что-то тяжелое оставила внутри.
*******************
Она пришла раньше всех. На улице мороз стягивал дыхание, превращая пар в тонкие серебряные нити на платке, снег скрипел под подошвой. Самара была тихой в тот вечер: редкие шаги вдоль деревянных домов, огоньки в окнах, запах печного дыма. За забором лаяла собака, где-то хлопнула калитка. И в этой тишине Зоя шла на вечеринку где надеялась дождаться своего возлюбленного.
У дома Болонкиной держались двое парней: Мишка и Семён. Стукали валенками, смеялись захмелевшие. Когда Зоя проходила мимо, Семён толкнул Мишку локтем:
— Глянь, вон она…
Мишка прищурился, махнул рукой — как будто отгонял от себя что-то неясное, злое:
— Да пусть идёт. Николай сам разберётся.
В этот момент из-за угла вышел Николай. Лицо красное от мороза и крепкого, глаза блуждают, шаг уверенный. Он почти сразу увидел Зою и резко остановился.
— Ты чего так рано? — сказал он хрипло. — Думал, передумаешь.
Она молчала. Внутри всё дрожало, но лицо оставалось неподвижным.
— Ну чего встала? — он подошёл ближе, наклонился, будто хотел поцеловать, но руки потянулись куда-то ниже, к талии. — Ты ж сама вчера говорила, скучаешь…
Зоя едва заметно отстранилась.
— Николай… не так. Не здесь…
Он усмехнулся — коротко, почти зло:
— А где? В церкви, что ли, сразу под венец?
Семён фыркнул. Мишка отвернулся. Слова вонзились ей в сердце
Она сжала отвернулась и шагнула мимо в сторону порога избы.
Николай резко схватил её за локоть:
— Ты мне мозги не пудри. Девка ты моя или как?
— Николай, отпусти…
— Да ты глянь на неё! — Семён ухмыльнулся.
И в этот момент Мишка сказал тихо, но так, что все услышали:
— Она ж хорошая чего ты к девушке пристаешь. Бережёт себя и ладно. А ты как кабан лезешь.
Николай вспыхнул.
— Чего сказал?!
Он рванулся к Мишке. Под ногами была утоптанная снежная каша, мокрая, скользкая. Мужики дышали тяжело, от них шёл пар и воняло портвейном.
— Сказал — убери руки свои, вот что! — Мишка толкнул его плечом.
Началась драка — короткая, злая. Они сцепились быстро: один толкнул, другой врезал в ответ, оба повалились в утоптанный снег. Слышно было только тяжёлые вдохи, мат и шорох валенок по земле. Кто-то ударился о столб у ворот. Зоя стояла в стороне. Некоторое время смотрела, как двое пьяных мужиков дерутся не за неё, а из-за своей задетой гордости.
Болонкина высунулась из двери крепкая с круглыми алеющими щеками, с зимним платком на плечах:
— Да что вы, ироды, перед праздником творите?! Заходите внутрь, носы как петушки задрали!
Зоя вошла в дом — тяжёлый, сырой воздух старой горницы встретил ее сразу. Пахло керосиновой лампой, печью, варёным картофелем. Патефон стоял на табурете, в углу — гирлянда из ватных шариков, на столе — банка с компотом, тарелка с хлебом. На стене висели две иконы — старая обрамленная Богородица и Николай Угодник: Болонкина хранила их не из набожности, а по привычке старого дома ее матери.
Зоя стояла у двери, дрожа так, что казалось — сейчас рухнет. Рая подбежала к ней:
— Ты чего? Ты вся побелела…
— Всё хорошо, — тихо сказала Зоя. — Просто… воздух шибко морозный сегодня.
Но воздух был снаружи теплый, это отчаяние внутри нее разгоралось пламенем обиды, что ошиблась она в своем сердце поверила в мороку и первые добрые слова, а теперь одна останется с собой, снова!
Вечеринка начала раскачиваться: кто-то налил вина, кто-то спустил иглу на пластинку — зашипело, пошёл вальс. Смех, шёпот, что-то кричат парни. Но всё это было далеко от Зои, будто за стеной.
**************
Зоя всё ещё ловила взглядом дверь, будто та могла распахнуться сама собой — Николай войдёт, поправит воротник, сделает виноватое лицо, попросит выйти поговорить. Хоть слово скажет. Хоть что-то. Но дверь оставалась немой, как стены приёмного покоя. Смех в горнице тем временем становился гуще: Рая уже танцевала с парнями, девчонки переглядывались, играли в фанты, щёлкали друг друга задиристыми словами, как орешки. Смех и свет лампы делали комнату тесной, а Зоя чувствовала себя чужой среди своих — одиночеством, которое жжёт сильнее снега за окном.
У Клавдии Петровны день был хлопотный. Сын, ради которого и собиралась вся эта вечёрка, вышел на крыльцо, помял шапку и пропал куда-то во тьме двора, к чёрту на кулички. И хозяйка, ворча себе под нос, накинула платок и ушла по соседским дворам разыскивать непутевого: только бы Федька не вляпался, только бы не повторилось, только бы не позориться снова. Дом она оставила без надзора, шум — без контроля, а гостей — предоставила самим себе.
Возле стены, за узким столом, две девчонки уже вовсю лобызались с парнями — без стыда, без оглядки. Зоя, проходя мимо, тихо, но твёрдо бросила одной из них, что хорошей женщине не к лицу вести себя как уличной: целоваться при всех, как кошки под окнами зады выставляют, — неуважение к себе, да и к дому тоже. Девушка сперва растерялась, но затем взвилась, как от пощёчины:
— Нашлась мне святая! Ты сама не лучше, Корноухова. А если ты такая праведная — так ступай и выходи замуж за святого! Не строй тут из себя приличную!
Смех в ответ разрезал воздух, будто кто сорвал бумажные гирлянды со стен и устроил беспорядок в душе Зои в одну секунду. Кто-то громко хлопнул в ладоши. Кому-то показалось смешно, что Зою ткнули её же словом.
В этом смехе было что-то злое. Не противное даже — пустое, как ледяная вода, которую плеснули ей в лицо. Зоя почувствовала, как в груди что-то надломилось. Она шагнула в угол, где висели иконы. Внутри всё горело: обида, одиночество, стыд за собственную наивность. Девчонки глазели, парни перешёптывались, а смех шёл следом, как собачья свора кусает за пятки.
— Если нет моего Николая, буду с Николой Угодником танцевать!
Она сорвала икону резко, будто выдернула себя из этой комнаты — из их взглядов, слов, смеха. Сжала образ у груди, и этот жест был не вызовом, а отчаянной попыткой удержаться хоть за что-то, что не ранит. Несколько человек ахнули, кто-то тянулся к ней:
— Если есть Бог — пусть Он меня накажет!
Зоя сделала шаг, второй — начала танцевать. Это был не танец даже, а рваное движение — от боли, от желания забыться, от унижения, которое копилось неделю за неделей. Её трясло: то улыбалась, то плакала, то опять кружилась, будто хотела вытряхнуть из себя всё это.
И вдруг — как будто ей перевязали тело невидимой верёвкой.
Шаг оборвался.
Дыхание застыло.
Веки не моргнули.
Она хотела вдохнуть, но грудь не слушалась. Попробовала опустить руки — не смогла.
Страх пришел мгновенно, какледяной ком. Но тело уже не слушалось…
— Зоя?.. — кто-то сказал почти шёпотом.
— Хватит дурачиться… — попытался улыбнуться один парень.
Но улыбки быстро исчезали.
Один парень осторожно дернул её за рукав и тут же отдёрнул руку — словно прикоснулся к льду.
Рая закрыла рот ладонью от ужаса.
Кто-то перекрестился, украдкой.
А Зоя стояла, крепко обняв икону, будто она удерживала её.
Стояла неподвижно, посреди хаты, и молчание вокруг становилось все тяжелее.
****************
Первый постовой появился меньше чем через час — молодой, растерянный, с красным от мороза лицом. Он стоял на крыльце, мял ремень и то и дело косился в сторону двери, будто сам боялся её открыть. За ним — второй, уже постарше, опытнее: хмурый, с треснутой кожаной портупеей. Они переговаривались тихо, коротко, не решаясь войти в дом Болонкиной. С улицы всё было слышно: «…говорят, замерла…», «…сердце бьётся, а двинуть нельзя…», «…кто же это видел первым?».
Рая стояла ближе всех. Она не отходила от крыльца, стискивала руки в рукавицах так, что пальцы побелели. Рядом с ней вертелся Фёдор — вернувшийся наконец после своих походов к соседям. Клавдия Петровна схватила его за плечо, бормоча:
— Ты куда шлялся, ирод? Что тут творится, Господи помилуй…
Но и она, несмотря на свой вспыльчивый язык, уже не лезла в сам дом — там творилось что-то такое, к чему не хотелось приближаться лишний раз.
К дому начали подходить люди. Сначала соседи, потом — случайные прохожие, потом — уже всем двором тянулись те, кто услышал хотя бы полслова. Старуха какая-то шептала: «Это она… богохульница!Танцевала… с образом…» И шепот этот полз по улице, будто холодный туман.
Слух вышел за пределы квартала так быстро, словно кто специально подогревал интерес. Уже через час-полтора пришлось выставлять второй пост — у ворот. Потом третий. Милиционеры путались, переглядывались, ругались:
— Кто пустил, что за балаган…
— Тихо ты, народ уже кипит.
И правда, толпа росла так же верно, как набухает береговая кромка под весенней водой.
К дому подъехала машина — низкая, длинная, служебная, похожая на те, что использовали для перевозки опергрупп. Не автобус, не «полуторка», а именно спецмашина с закрытым кузовом, матово серым. Из неё вышли двое в длинных кожаных шинелях с поднятыми воротами. Лица у них были натянутые в страшные холодные маски. Они не представились, не поздоровались никому, просто прошли мимо, постовые расступились, опустив глаза.
Рая запомнила только одно: как один из них быстро, чуть раздражённо спросил:
— Внутри чудо случилось?
И второй кивнул.
Через минуту дверь открылась.
Двое мужчин вынесли Зою — очень аккуратно, почти с почтением, будто переносили не человека, а тяжёлый стеклянный сосуд. Лицо её было бледнее снега, глаза открыты — и пусты, как будто смотрели сквозь людей.
Клавдия Петровна, увидев это, перекрестилась — впервые за много лет, и даже не поняла, что делает. Фёдор замолк, сжал губы. Рая почувствовала, что у неё подкашиваются ноги.
— В машину… — резко сказал один из сопровождения.
Толпа загудела. Некоторые пытались приблизиться, но постовые выставили руки. Кто-то выкрикнул:
— Что с девкой? Сказать-то можете?!
Но ответов не последовало.
Через несколько минут машина уехала — тихо, без сирены, без лишних слов.
А потом произошло странное: почти сразу, будто по чьей-то невидимой команде, начали сворачивать посты. Сначала убрали тех, что стояли у крыльца. Потом тех, что у ворот. Последними ушли двое с конными, которых только что успели прибыть. Один мужик, которого весь вечер не пускали внутрь, вышел из за угла и бросил толпе:
— Ничего там нет. Все дурь и блажь, расходимся товарищи!
Это «ничего» прозвучало так плоско, что люди растерялись. Секунду стояли. Потом кто-то плюнул, кто-то махнул рукой, кто-то поворчал: «Развели концерты… тут на праздники» Толпа стала рассасываться — точно так же быстро, как собиралась.
Улица снова стала похожа на обычную зимнюю улицу. Но Рая знала: то, что увезли, подругу обычным делом не было.
НРАВЯТСЯ МОИ ИСТОРИИ, ПОЛСУШАЙ БЕСПЛАТНО ИХ В МЕЙ ОЗВУЧКЕ.
Я НЕ ТОЛЬКО ПИШУ НО И ОЗВУЧИВАЮ. <<< ЖМИ СЮДА