Анна была высокая, худая, с осанкой балерины и живыми, быстрыми движениями. Ее нельзя было назвать классической красавицей, но лицо с высокими скулами, прямым носом и большими карими глазами, в которых постоянно плескались то насмешка, то искренний интерес, притягивало взгляды. Ее темные, почти черные волосы она стригла каре по подбородок, и эта стрижка идеально гармонировала с ее четкой, острой манерой говорить и двигаться.
Она одевалась неброско, но со вкусом, предпочитая качественные базовые вещи — хорошие джинсы, простые свитера, белые рубашки. На ее запястье всегда браслет-плетенка, подарок младшей сестры, а в ушах — крошечные золотые гвоздики. В ее внешности и манерах читалась собранность и легкая ирония, даже когда она молча слушала очередные наставления свекрови.
Работа дизайнера оттачивала ее чувство вкуса и чувство порядка, которое она тщетно пыталась использовать и в домашнему быту. Возвращаясь домой, она меняла удобные кеды на мягкие тапочки, но внутренней собранности не теряла. Именно эта ее «несгибаемость» и умение отстаивать свои границы и вылились в итоге в то самое пари.
Анна знала, что свекровь, Галина Петровна, женщина с плотной, кряжистой фигурой и руками с короткими, практичными пальцами,с самого начала была против их брака с Максимом.
«Мой сыночек еще не наигрался, ему карьеру строить!» — это было самым мягким из ее аргументов.
Главной же причиной было то, что Галина Петровна воспитала идеального, по ее мнению, мужчину: ходить на работу, зарабатывать деньги и не вмешиваться в «женские дела». Дом — это священная территория женщины, где мужчина может лишь отдохнуть после трудового подвига.
Ее лицо, когда-то миловидное, с годами застыло в маске недовольства, а седые волосы были убраны в тугой «рабочий» пучок, не допускающий ни одной выбившейся пряди. Вся ее внешность дышала упорным трудом и уверенностью в своей правоте, добытой годами жизни в условиях, где выживал сильнейший. Она была из поколения, прошедшего через дефицит и перестройку, и ее главной жизненной миссией было создать для своего сына «островок стабильности», где ему не придется сталкиваться с суровостью быта.
Максим искренне разделял эту точку зрения. Он вырос в уверенности, что стиральная машина стирает сама, посудомойка — волшебный шкаф с чистой посудой, а еда в холодильнике появляется по мановению руки его мамы, а теперь — жены.
Максим, был полной противоположностью матери и в то же время — прямым результатом ее воспитания. Высокий, спортивный, с открытым, румяным лицом и добрыми, немного наивными глазами цвета лесного ореха. Его мягкие, каштановые волосы всегда лежали чуть небрежной модной волной, а в одежде он предпочитал удобный и дорогой кэжуал. Он улыбался легко и часто, и в его ухоженной внешности не было ни следа тех забот, что оставили свои метки на облике его матери.
Максим искренне, с молоком матери, усвоил, что его главная и единственная задача — быть «добытчиком» и «главой», чье слово в семье — закон. Он вырос в уверенности, что его предназначение — приносить в дом деньги, а все остальное — стиральная машина, посудомойка и, по умолчанию, жена — сделают за него. В его прямых плечах и расслабленной позе читалась спокойная уверенность человека, который никогда по-настоящему не сталкивался с бытовым адом.
— Зачем мне что-то делать? — удивленно говорил он Анне, и в его ясных глазах не было лукавства, лишь чистое, детское недоумение. — Вся техника современная. Нажал кнопку — и все готово.
Анна кипела молча. Она тоже работала, ее зарплата дизайнера была сравнима с его доходом менеджера. Но возвращаясь домой, она вставала ко «второй смене»: готовка, уборка, глажка. Максим в это время «расслаблялся» перед игровой приставкой.
Очередной визит Галины Петровны стал последней каплей. Свекровь, осматривая квартиру, снисходительно заметила:
—Что-то у тебя, Анечка, не слишком чисто. Уголки в ванной надо бы отмыть. И техника, вижу, у вас хорошая, а пыль на полках есть. Надо старательнее, милая. Мужа надо беречь, чтобы он отдыхал.
В тот вечер Анна, не выдержав, устроила мужу не скандал, а пари.
—Хорошо, — сказала она. — Ты считаешь, что техника все делает сама. Давай проверим. В эти выходные мы меняемся ролями. Ты — главный по дому. За два дня ты должен сделать всю рутину, которую делаю я. Списка задач я тебе не даю, сам много раз видел. На выходных я и плитку чищу, плиту, духовку и дак далее. Если к воскресенью вечеру ты справишься и не будешь валиться с ног, я признаю, что была не права. Если нет — ты больше никогда не скажешь, что я «просто нажимаю кнопки». И будешь мне помогать.
Максим, уверенный в своей правоте, с азартом согласился.
Суббота началась для него с открытий. Оказалось, что «просто приготовить завтрак» — это не только пожарить яичницу. Это сначала вынуть продукты из холодильника, потом помыть сковороду после яичницы, потом протереть плиту и стол от брызг масла, потом сполоснуть посуду от остатков еды, а потом уже сложить ее в посудомойку, которую потом надо включить и разгрузить по окончанию.
Он с гордостью запустил стиральную машину, но Анна спросила: «А ты рассортировал белье? Цветное с белым не стирают. А шерстяной свитер нельзя с джинсами». Пока машина стирала, он решил пропылесосить. Через десять минут понял, что надо передвигать мебель, иначе половина пыли и мусора останется на месте. Потом оказалось, что мебель надо протирать от пыли, а ковер — почистить пятновыводителем от вчерашнего пятна от вина. А еще виделись его следы от обуви, когда возвращался за ключами и было лень снять ботинки.
К вечеру субботы Максим, никогда не жаловавшийся на усталость в спортзале, чувствовал себя разбитым. Список дел, который он вначале держал в голове, расползся на целый лист. Техника и правда помогала, но она не могла решить, что и как постирать, не могла сама протереть пыль в труднодоступных местах, не могла приготовить сбалансированный ужин из трех блюд. Да и саму технику тоже нужно мыть и чистить после примирения.
В воскресенье, когда он пытался отмыть холодильник (оказывается, это надо делать регулярно!), раздался звонок от Галины Петровны.
—Сынок, как дела? Что это ты такой уставший? — сразу начала она. — Наверное, Аня тебя с утра загрузила своими глупостями. Не слушай ты ее, отдыхай.
Максим, стоя по локоть в мыльной воде, с тряпкой в руке, впервые увидел ситуацию в истинном свете.
—Мама, — перебил он ее, и в его голосе прозвучала несвойственная ему твердость. — Анна не загружает меня глупостями. Она делает это каждые выходные и еще по будням часть дел. И я, честно, не знаю, как она все успевает. Так что, пожалуйста, больше не говори о ней в таком тоне.
В трубке повисло ошеломленное молчание.
К семи вечера воскресенья Максим выполнил около 70% из негласного списка дел. Он не гладил белье (на это у него просто не осталось сил), не протер люстры (до а светодиодные, но пыль копится вверху)и не почистил духовку. Он сидел на кухне, смотрел на сияющую чистоту и понимал, что это — лишь часть работы, и то неидеальная.
— Я проиграл, — признался он Анне. — Ты была права. Это адский труд. Я даже не знал о половине этих дел.
С того дня в их семье многое изменилось. Максим не просто стал помогать — он стал партнером. Они составили график дел, которые он взял на себя: покупка продуктов, мытье посуды после ужина, уборка санузла. Он перестал воспринимать чистоту и уют как данность.
А Галине Петровне он мягко, но твердо объяснил новую политику семьи.
—Мама, я ценю твою заботу. Но Анна — моя жена, и мы все решаем вместе. Наши семейные дела — это только наши дела. И если я буду мыть посуду, то это мое решение, а не ее «глупость».
Свекровь обиделась, их общение стало менее частым. Но в квартире воцарился мир. Техника и правда облегчала быт, но Максим наконец-то понял, что самая главная «кнопка» — это включившаяся голова и готовность разделить ответственность. И это осознание стоило того проигранного пари.