Булочка с грибами
— Рома, а где продукты? — Катя замерла у кухонного стола, глядя на полупустой пакет, сиротливо притулившийся у мойки. В груди шевельнулся холодок недоумения.
— Я купил то, что посчитал нужным. В чём проблема? — голос мужа, донесшийся из гостиной, был пропитан усталым раздражением, словно назойливая муха жужжала над ухом.
Катя заглянула в пакет. Одинокий стаканчик йогурта, пачка чипсов, банка энергетика и батончик с орехами. Натюрморт холостяцкого вечера, а не ужина семейной пары.
— Рома, здесь… пустота. Из этого даже бутерброд не соорудишь.
— Ну и? — он появился в дверях, пожал плечами и, не глядя на неё, прошел к холодильнику за пивом. — Надо — купи сама. Я взял то, что мне хотелось.
Катя почувствовала, как к горлу подступает ком бессилия. Она привыкла мыслить категорией «мы», строить планы на двоих, делить хлеб и радости. А Рома всё чаще отгораживался частоколом своего «я».
— Ты считаешь это нормальным? — тихо спросила она, глядя ему в спину.
— Господи, Катя, — он закатил глаза, и в этом жесте было столько пренебрежения, что ей стало физически больно. — Хватит пилить. Устал я.
Катя сжала губы. Пустота в холодильнике отзывалась ледяной пустотой в душе. Ей казалось, что она разговаривает с человеком из другого измерения, где законы заботы и тепла отменены за ненадобностью.
На следующий день Катя возвращалась домой окрыленная: тяжелый квартальный отчет сдан, гора с плеч. Она мечтала о тихом вечере, о чашке чая и, возможно, о том, что вчерашний разговор был просто недоразумением, минутной слабостью.
Но, открыв дверь, она споткнулась о разбросанные кроссовки. В прихожей царил хаос. На диване валялись скомканные носки, свитер, какие-то бумаги. На полу возле стола темнели липкие пятна пролитого сока. Полы, которые она драила вчера до блеска, выглядели так, будто по ним прошел табун.
Катя медленно вдохнула, считая до трех. Не помогло. Гнев, горячий и удушливый, поднялся волной.
— Рома! — позвала она.
Он вышел из комнаты, недовольный, с выражением мученика на лице.
— Что опять не так?
— Ты серьезно? Оглянись! Почему дома такой свинарник?
Рома скользнул равнодушным взглядом по комнате.
— Убираться надо лучше, — лениво бросил он и почесал затылок.
У Кати перехватило дыхание.
— Я вчера здесь всё вылизала. Вчера, Рома! Как можно было превратить квартиру в хлев за один день?
Он пожал плечами, словно она говорила о дожде за окном.
Катя прошла на кухню — и там её ждал финальный аккорд. На столе, в раскрытой коробке, лежала наполовину съеденная, остывшая пицца.
— А это что? — она ткнула пальцем в засохший сыр.
— Пицца. — Он произнес это так, словно объяснял ребенку, что такое солнце. — Я проголодался и заказал.
— Ты мог подождать меня… или хотя бы позвонить, предложить.
— А зачем? Я хотел есть. Ты же не просила ждать.
Катя присмотрелась. Грибы. Шампиньоны, которые она терпеть не могла.
— Ты знаешь, что я не ем грибы.
— Так я и не тебе заказывал. — Он фыркнул. — Вообще-то себе. Не хочешь — не ешь.
Внутри что-то тонко дзынькнуло и оборвалось. Струна лопнула. Она даже не стала спорить. Молча развернулась, ушла в спальню и плотно прикрыла дверь. В ту ночь она долго плакала в подушку, глотая соленые слезы обиды, а за стеной Рома громко смеялся над видеороликами, словно в их мире всё было по-прежнему.
Марина, подруга детства, подливала Кате чаю и сокрушенно качала головой.
— Сколько можно это терпеть, Катюша? — спросила она, и в голосе её звенело возмущение. — Ты живешь с махровым эгоистом. Он же видит только себя в зеркале.
— Он… не всегда такой, — прошептала Катя, пытаясь защитить то, чего уже не было.
— Не всегда? Катя, очнись! Он даже о хлебе не может подумать. Про этот бардак я вообще молчу. Да он в голодный год тебя последней коркой не поделится, сам сгрызет под одеялом.
Катя вздохнула, глядя в чашку, где плавали чаинки.
— Ну… он ведь не пьет, не бьет…
— Да при чем тут это? — Марина вспыхнула. — Унижение бывает разным. Тихим, бытовым. Он вытирает ноги о твою заботу. Разве это не больно?
Катя отвернулась к окну. За стеклом падал мокрый снег, такой же серый и унылый, как её мысли. Она знала: Марина права. Но признать это вслух — значит расписаться в крахе собственной жизни.
— Люди не меняются, Кать, — сказала Марина мягче, накрывая её руку своей. — Могут притворяться, но нутро остается. Обычно всё только хуже становится.
Катя молчала. Сердце сжалось в тугой, болезненный узел. Она любила Рому. Или любила того Рому, которого придумала себе когда-то?
Решение пришло внезапно, как озарение.
Катя проснулась утром с ощущением свинцовой тяжести во всем теле. Усталость, копившаяся месяцами, навалилась разом. И в этот момент она поняла: точка невозврата пройдена. Так больше нельзя.
Она взяла отгул. Заказала огромную пиццу «Четыре сыра». Закуталась в плед, включила любимый сериал и впервые за долгое время позволила себе роскошь ничегонеделания.
Когда Рома вечером переступил порог, на его лице отразилась целая гамма чувств: от удивления до испуга.
— Катя… ты дома?
— Отгул взяла, — она даже не повернула головы, увлеченно следя за сюжетом. — Решила устроить себе выходной.
— Почему не предупредила?
— Спонтанно вышло. Захотелось.
Он набрал воздуха для возмущения, но тут взгляд его упал на пустую коробку из-под пиццы.
— А пицца?.. — голос его дрогнул. — Почему мне не оставила?
Катя медленно подняла на него взгляд.
— А должна была? — Она улыбнулась, но глаза оставались холодными. — Ты же тогда ел без меня. Вот и я ем без тебя. Баланс.
Рома заморгал, как рыба, выброшенная на берег.
— Ладно… — буркнул он растерянно. — А что на ужин? Я голодный как волк.
Катя кивнула на плиту, где сиротливо стояла пустая кастрюля.
— Не знаю. Я сегодня не готовила.
У Ромы округлились глаза.
— Это как — не готовила?!
— А вот так. У меня сегодня день себялюбия. Хочешь есть — кухня в твоем распоряжении.
Он начал закипать. Видно было, как в нем бурлит праведное, с его точки зрения, негодование.
— Катя! Совесть у тебя есть? Я с работы пришел, уставший!
— Да? — Катя склонила голову набок. — А ничего, что я тоже каждый день прихожу с работы, но почему-то моя вторая смена у плиты считается нормой? Ты ведь так считаешь?
Он осекся.
— Я… я не умею!
— Интернет в помощь, — спокойно парировала она. — Там миллион рецептов. Яичница — это не высшая математика.
И ушла в спальню, оставив его одного посреди кухни, наедине с пустым холодильником и собственной беспомощностью.
В тот вечер Рома впервые в жизни жарил яичницу. Она подгорела, желток растекся, но он ел её молча, и в тишине кухни слышался скрип шестеренок в его голове.
Следующие два дня Рома был… другим. Словно подменили. Он принес пакет с нормальными продуктами — хлеб, молоко, сыр. Собрал свои разбросанные вещи. Даже протер полы — неумело, оставляя разводы, но сам.
Катя наблюдала за этим со стороны, с легким недоверием, боясь спугнуть это хрупкое перемирие.
— Я… подумал тут, — как-то вечером начал Рома, мня в руках кухонное полотенце. — Может… я правда палку перегнул…
Катя смотрела на него внимательно, пытаясь прочесть, что скрывается за этими словами: страх потерять комфорт или искреннее раскаяние?
— Ты мне важна, Кать, — пробормотал он, глядя в пол. — Просто… привык я. Расслабился. Думал, так и надо. Прости.
Катя кивнула. Внутри смешались облегчение и сомнение. Она знала: люди не меняются по щелчку пальцев. Но ей отчаянно хотелось верить, что этот росток осознания не засохнет.
— Посмотрим, Рома, — тихо сказала она. — Время покажет.
Прошла неделя. Рома старался. Иногда срывался, забывал, ленился, но теперь, на замечания Кати, не огрызался, а виновато кивал. Он не стал идеальным, но стал… живым. Внимательным.
Катя сидела вечером на кухне, пила чай с мятой. На столе стояла миска с салатом — огурцы и помидоры нарезаны крупно, неровно, но с старанием. Рома подошел и, положив руку ей на плечо, тихо спросил:
— Нормально?
Катя улыбнулась, накрыв его ладонь своей.
— Да, Рома. Нормально.
Она знала: впереди еще долгий путь. Будут и ссоры, и непонимание. Но пока он делает шаги навстречу, она будет идти рядом. Ведь иногда криво нарезанный салат говорит о любви больше, чем самые красивые слова.