«Две милые, две родые Элли! Я по вас уже весь изсоскучился. Мечтаю приехать к вам еще хотя б на неделю. Примете? Обласкаете? Целую вам все восемь лап», — писал Маяковский из Парижа в октябре 1928 года.
Две Элли - мать и дочь. Большая Элли и маленькая Элли, как он их называл. Больше таких писем он никому не писал.
Встреча в Ницце продлилась три дня. Маяковский подарил трехлетней дочери игрушку, а она вручила ему паркеровскую ручку. Потом он уехал. А через полтора года в Москве его не стало.
Девочка выросла, стала профессором, прожила девяносто лет. Но так и не забыла большие ноги отца и то, как сидела у него на коленях.
Художник-футурист Давид Бурлюк ждал гостя из СССР. Приезжал старый друг Владимир Маяковский. Певец большевистской революции устраивал литературные вечера для русской эмиграции.
На одном из таких выступлений среди слушателей сидела молодая переводчица Элли Джонс. В девичестве она была Елизавета Зиберт, из семьи зажиточных башкирских крестьян, бежавших от Советов за океан.
Три месяца счастья. Они держали свой роман в тайне, понимая всю опасность связи. В Советском Союзе 1920-х годов такое могло стоить карьеры, а то и жизни.
Перед отъездом Маяковский усыпал её кровать незабудками. Потратил все оставшиеся деньги. Он возвращался в Россию в самой дешевой каюте четвертого класса.
Когда Маяковский уже вернулся в Москву, Элли поняла, что беременна. Они писали друг другу письма, но делали это очень осторожно. Прямым текстом ничего нельзя было. Цензура читала каждую строчку.
В начале 1926 года она намекнула ему о своем положении.
«Так обрадовалась Вашему письму, мой друг! Почему не писали раньше. Я еще очень слаба», — это уже после.
Середина июня, Нью-Йорк душный, жаркий...
У Элли Джонс родилась девочка. Имя выбрали быстро, назвав Хелен Патрисия. А вот с фамилией вышла история. Бывший муж Элли, Джордж Джонс, поступил благородно. Записал ребенка на себя. Пусть девочка будет законной, говорил он.
Весть о рождении дочки дошла до Москвы. Маяковский радовался. Он хотел снова в Нью-Йорк, обнять маленькую Элли.
Только как? Визу ему не давали, путь был закрыт наглухо.
Прошло два года ожидания. И вдруг удача, ему разрешили поехать в Париж! А Элли как раз собралась с дочерью во Францию, в Ниццу, улаживать бумаги для окончательного переезда в Америку. Общие друзья передали Маяковскому адрес.
«Вот я и здесь», — сказал он, появляясь в дверях квартиры.
Элли чуть не упала в обморок. Она не ожидала. Трехлетняя девочка смотрела на высокого незнакомца с огромными ногами, а мама плакала.
Три дня они были вместе. Гуляли по пляжу, дочка держала отца за большую руку. Подарила ему паркеровскую ручку, а он ей игрушку. Перед отъездом Маяковский открыл дневник и на отдельной странице написал одно слово - "Дочка".
Следующей встречи не случилось.
Четырнадцатое апреля 1930 года. Москва, Лубянский проезд, комната Маяковского...
В тот день прозвучал выстрел.
Элли сидела в своей нью-йоркской квартире и читала газету. Она увидела заметка на третьей полосе - "Покончил с собой советский поэт Владимир Маяковский".
Руки задрожали, газета упала на пол.
Она перечитывала текст снова и снова, и не верила.
Она искала упоминание о себе, о дочери, но ничего не нашла.
В предсмертной записке Маяковский молчал о ребенке, жившем в Америке. Может, и к лучшему.
«Это помогло мне уберечься от преследований НКВД», — говорила потом Патрисия.
В девять лет мать рассказала дочери правду. Она сказала, что твой настоящий отец - Владимир Маяковский, великий русский поэт. Но это тайна, слышишь? Никому ни слова, пока я и твой отчим живы.
Девочка обещала. И молчала пятьдесят шесть лет.
«Мать очень боялась, что о моем существовании узнают власти в СССР», — объясняла Патрисия много лет спустя.
Но была и другая опасность. Лиля Брик, женщина, которую все считали главной музой Маяковского.
Она забрала себе права на литературное наследие поэта и сразу после его смерти устроила ревизию в кабинете. Снимки дочери исчезли. По словам Патрисии, Лиля их уничтожила. Зачем ей была нужна соперница, пусть даже крошечная, за океаном? Наследство делить не хотелось.
Детство и юность Хелен прошли как у обычной американки. Она училась в художественной школе, поступила в престижный Барнард-колледж на женское отделение Колумбийского университета.
Выпустилась в сорок восьмом с дипломом бакалавра юриспруденции. Замахнулась на диссертацию по международному праву. Написала даже черновик. Но защищаться передумала.
Издательское дело увлекло сильнее. Она работала редактором, потом преподавала философию с социологией в колледже.
А в пятьдесят лет случилось странное событие. Второй муж матери, немец Генри Питерс, удочерил её. В пятьдесят лет! Именно тогда она взяла имя Патрисия Томпсон.
«Во мне много кровей и культур перемешалось», — говорила она.
Мать родилась в Башкирии, отец в Грузии, первый отчим британец, второй немец. А сама она американка до мозга костей, знавшая по-русски всего десяток слов.
Жила Патрисия в квартире в Верхнем Манхэттене. Преподавала феминизм в университете. Никто не знал её тайны, только сын Роджер, адвокат, догадывался, что в семейной истории что-то не так.
Потом наступил 1991-й. и Советский Союз развалился.
Патрисии исполнилось шестьдесят пять. Молчать больше не было смысла.
Столетие со дня рождения Маяковского отмечали в Нью-Йорке большим симпозиумом. Она пришла туда и попросила слова.
Зал притих, когда пожилая женщина вышла к микрофону. Она взяла и просто сказала: "Я дочь Владимира Маяковского. Называйте меня Еленой Владимировной Маяковской".
Через несколько месяцев она летела в Москву с сыном Роджером.
В столице Патрисия встречалась с потомками отца. Она приехала в музей на Лубянке, ходила по комнатам, где жил Маяковский, прикасалась к мебели, к вещам.
Потом легла на тот самый диван, где он когда-то лежал, словно пыталась уловить что-то. Может тепло рук, присутствие. Потом поехала на Новодевичье кладбище. Нашла две могилы рядом - Маяковский и его сестра. Села на корточки между ними, выкопала совком маленькую ямку в земле. Достала из сумки баночку с прахом матери. Высыпала туда и закопала.
Начались выступления, конференции, интервью, статьи. Патрисия выпустила книгу "Маяковский на Манхэттене" о том, как встретились ее родители.
«Моя миссия — это оправдание отца», — повторяла она журналистам.
А потом добавляла свою главную правду о том, что он не убивал себя! Его убили. И она верит в это всю жизнь.
В 2015 году, в восемьдесят девять лет, она мечтала о российском паспорте.
«Для меня стихотворение о паспорте символическое. Я хочу получить русский паспорт, чтобы почтить своего отца».
Она хотела вспомнить русский язык и снова приехать в Москву.
В марте 2016 года к ней в квартиру в Верхний Манхэттен приехал директор музея Маяковского из Москвы. Они сидели, пили чай, обсуждали планы. Собирались вместе организовать выстаку к её 90-летию. Потом Патрисия снова посетила Москву, разговоры были о новой книге, которую она писала.
Через две недели её не стало.
Первого апреля Хелен Патрисия Томпсон угасла. Она прожила почти девяносто лет, и всего лишь три дня провела с отцом. Пятьдесят шесть лет дочь маяковского хранила тайну, а потом тридцать три года рассказывала миру правду.
Её сын Роджер живет в Нью-Йорке, работает адвокатом. Он внук певца революции.
Патрисия завещала развеять её прах над могилой отца на Новодевичьем. Там, где когда-то закопала землю с прахом матери. Она хотела, чтобы три человека, разлученные при жизни политикой, тайнами и страхом, соединились после смерти в московской земле.