Июль 1983 года на Южном Урале выдался таким жарким, что, казалось, плавился сам воздух. Тайга стояла тихая, одурманенная зноем, пахнущая разогретой сосновой смолой и пыльным разнотравьем. В такие дни время словно останавливается, застревая в янтарной смоле вечности.
Озеро, затерянное в отрогах Ильменского хребта, местные называли «Чёртовым зеркалом», хотя на картах Генштаба оно значилось под безликим цифровым индексом. Вода здесь была неестественно темной, словно в глубине было растворено серебро или свинец.
На берегу, нарушая вековой покой, пестрели брезентовые палатки геологоразведочной партии Свердловского горного института. Петр Иванович Соколов, начальник экспедиции, сидел на складном стульчике и протирал очки краем клетчатой рубашки. Ему было пятьдесят, за плечами — двадцать полевых сезонов, от Камчатки до Кольского. Он был человеком фактов, цифр и геологических молотков. В мистику он верил не больше, чем в то, что в сельпо завезут французский коньяк.
— Петр Иванович, эхолот опять дурит, — голос аспиранта Володи, звонкий и тревожный, вывел Соколова из задумчивости. — Глубина скачет. То тридцать метров, то… бездна.
Володя, кучерявый комсомолец в выгоревшей стройотрядовской куртке, возился в резиновой лодке «Уфимка», спущенной на воду. Рядом с ним курил дед Митрич — местный егерь, прибившийся к партии за тушенку и спирт.
— Это разлом, Володя, — устало отозвался Соколов, нацепляя очки. — Тектоника. Карстовые пустоты. Мы же за этим здесь. Изучаем гидрологию древних пластов.
— Не, начальник, — вдруг подал голос Митрич, сплюнув в воду. — Не карсты это. Хозяин ворочается. Жарко ему.
Соколов лишь усмехнулся. В эпоху развитого социализма, когда космические корабли бороздили просторы Вселенной, слушать байки про водяных было даже как-то неловко.
Однако, когда они вышли на середину озера, скепсис начал уступать место липкому, иррациональному беспокойству. Вода здесь была ледяной даже в такой зной. Она словно не отражала солнце, а поглощала его лучи.
— Опускай зонд, — скомандовал Соколов.
Тяжелый латунный цилиндр с датчиками ушел в черноту. Стрелки приборов на борту лодки дрогнули. Температура воды упала резко, скачкообразно. С плюс двенадцати до нуля за секунду.
А потом гидроакустический самописец, мерно чертивший прямую линию дна, вдруг сошел с ума. Перо прибора дернулось, чиркнуло по бумаге, оставляя жирную кляксу, и начало выписывать бешеной амплитуды синусоиду.
— Что за чертовщина… — прошептал Володя. — Петр Иванович, там внизу… там что-то огромное. Это не косяк рыбы. Это один объект. Масса… тонны.
Лодку качнуло. Не от ветра — ветра не было. Вода вокруг них вспучилась, словно огромное легкое сделало вдох. В полной тишине, нарушаемой лишь комариным звоном, поверхность озера разорвалась.
Сначала показалась спина. Она была похожа на всплывшую подводную лодку, только покрытую не сталью, а чем-то древним, скользким, отливающим антрацитом и болотной тиной. Крупная, грубая чешуя скрежетала, когда сегменты терлись друг о друга.
Соколов забыл, как дышать. Его мозг, привыкший классифицировать породы и эры, дал сбой. Мезозой. Это был оживший Мезозой, ворвавшийся в 1983 год.
Длинная, гибкая шея, толщиной с телеграфный столб, бесшумно вознеслась над водой метров на пять. Голова существа была узкой, уплощенной, украшенной костяным гребнем. Пасть была приоткрыта, и оттуда, из частокола иглоподобных зубов, с шипением вырывался пар, пахнущий серой и разложением.
— Господи Иисусе… — перекрестился партийный Митрич, роняя папиросу.
Существо не нападало. Оно замерло, возвышаясь над жалкой резиновой скорлупкой людей. И тут Соколов встретился с ним взглядом.
Глаза чудовища были размером с блюдца. Они светились изнутри мутным, фосфоресцирующим зеленым светом. В этом взгляде не было животной ярости хищника. В нём была бездна времени.
Этот взгляд давил тяжестью миллионов лет. Существо смотрело на них не как на еду, и не как на врагов. Оно смотрело на них как на пыль. Как на бабочек-однодневок, которые суетятся, строят свои империи, запускают ракеты, пишут отчеты, а потом исчезают, оставляя после себя лишь слой культурного пепла. А Оно было здесь всегда. Когда Уральские горы были молодыми и высокими, как Гималаи. Когда здесь бродили мамонты. Когда первые люди робко жались в пещерах.
— Мы ничего не знаем… — прошептал Соколов, чувствуя, как рушится его картина мира. — Володя, мы ничего не знаем о нашем мире.
Существо медленно моргнуло, затягивая зеленые огни белесой пленкой вег. Затем, издав низкий, вибрирующий звук, от которого завибрировали зубы и заныло в груди, оно начало погружаться.
Не было брызг. Оно просто уходило в свою темную обитель, в лабиринты, недоступные человеческому пониманию. Вода сомкнулась, оставив лишь расходящиеся круги и запах древней сырости.
Они сидели в лодке еще минут двадцать, не в силах взяться за весла. Тишина стала оглушительной. Птицы молчали. Даже солнце, казалось, померкло.
— Надо… надо сообщить, — голос Володи дрожал, он был на грани истерики. — В Москву. В Академию. Это же… это открытие века!
Соколов посмотрел на датчик, который продолжал фиксировать аномальные колебания, уже затухающие. Потом посмотрел на черную воду.
— Кому ты сообщишь, Володя? — тихо спросил он. — И что они сделают? Пришлют военных? Засыпят озеро хлоркой? Или сбросят глубинные бомбы, чтобы выпотрошить тайну, которую мы не имеем права трогать?
Вечером в лагере они пили теплый спирт, не разбавляя. Митрич молчал, глядя в костер. Володя нервно писал что-то в дневнике, потом вырывал страницы и бросал их в огонь.
Официальный отчет был сух и скучен: «Аномальная геомагнитная активность в районе тектонического разлома. Возможны выбросы подземных газов, вызывающие галлюцинации».
Приехавшая через месяц комиссия из области ничего не нашла. Озеро хранило молчание. Древний страж ушел на глубину, туда, где время течет иначе.
Прошли годы. Исчезла страна, чей флаг висел над их палаткой. Володя ушел в бизнес в лихие девяностые. Митрич умер. А Петр Иванович Соколов до конца дней хранил у себя тот самый самописец с безумной кардиограммой бездны. Он часто смотрел на него, сидя в своей тесной квартире, и думал о том, как хрупок наш мир рационализма.
Мы привыкли думать, что мы — хозяева планеты. Что мы осветили каждый темный угол электричеством. Но иногда, в самые жаркие дни или самые темные ночи, древность приоткрывает завесу. И мы понимаем, что мы — лишь квартиранты, живущие в доме с заколоченными комнатами, ключи от которых давно потеряны.
Тот зеленый взгляд из 1983 года преследовал Соколова всегда. Это было напоминание: не все в этом мире подлежит измерению, взвешиванию и продаже. Есть тайны, которые должны оставаться тайнами. Иначе, если мы узнаем всё, нам просто незачем будет жить дальше. Ведь жизнь — это вечный поиск ответов, которые, возможно, нам лучше не находить.