Капля дождя ударила в стекло, оставила жирный мокрый след и медленно поползла вниз. За ней – вторая, третья. Скоро весь мир за окном превратился в размытое, серое полотно. Катя стояла у окна в гостиной и смотрела, как дождь стирает очертания старого яблоневого сада. В доме было тихо. Непривычно, зловеще тихо. Не слышно было скрипа половиц под неторопливыми шагами, не доносился из спальни приглушенный голос радио, не звякала ложка о фарфоровую чашку.
Галины Михайловны не было. Ее не стало прошлой ночью.
Катя закрыла глаза, чувствуя, как подкатывает комок к горлу. Она не плакала. Слезы, казалось, высохли в ней за эту долгую, бессонную ночь, проведенную у постели угасающей старушки. Осталась только огромная, всепоглощающая пустота. Пустота и тишина.
Она привыкла к тишине. Вся ее жизнь, все двадцать четыре года, были наполнены ею. Тишина детской кроватки в приюте, когда ты понимаешь, что плакать бесполезно – все равно никто не подойдет. Тишина школьных коридоров, когда одноклассники, узнав, что ты из приюта, отступали на шаг, словно боялись заразиться твоим одиночеством. Тишина пустых съемных комнаток, где единственным собеседником был скрип собственной кровати.
И вот теперь – эта новая, самая страшная тишина. Тишина опустевшего дома, который за последний год стал для нее не просто работой, а… домом. Единственным по-настоящему теплым местом в ее жизни.
Она вспомнила, как впервые переступила этот порог. Агентство по уходу направило ее к Галине Михайловне Орловой, пожилой женщине, перенесшей инсульт и нуждавшейся в постоянном присмотре. Катя тогда робела. Большой, старый, немного ветхий дом в одном из спальных районов, полный странных, пахнущих нафталином и стариной вещей, пугал ее. А сама Галина Михайловна – худая, с седыми волосами, убранными в строгую пучок, и пронзительными, не по-старчески живыми глазами – с первого взгляда показалась ей суровой и неприступной.
«Так вы и есть новая… сиделка?» – сухо спросила она, оглядывая Катю с ног до головы. Катя, чувствуя себя просящей милостыню, лишь кивнула, сжимая в руках свою дешевую нейлоновую сумку с двумя сменами белья и парой книг.
Первый месяц был тяжелым. Галина Михайловна, несмотря на слабость, сохраняла железную волю и ясность ума. Она была требовательна, порой даже резка. Катя, привыкшая к окрикам и унижениям, молча выполняла все ее указания. Кормила, переодевала, помогала передвигаться по дому, читала вслух газеты и старые, потрепанные томики Чехова и Бунина. Она делала свою работу механически, не ожидая ни благодарности, ни тепла. Она просто делала. Как всегда.
Все изменилось в тот вечер, когда у Галины Михайловны случился сильный приступ головной боли. Катя, вместо того чтобы паниковать, действовала четко и быстро: дала лекарства, сделала холодный компресс, сидела у кровати, пока та не уснула. А проснувшись, Галина Михайловна посмотрела на нее не своим обычным, оценивающим взглядом, а с каким-то новым, мягким выражением.
«Спасибо, дитя мое, – тихо сказала она. – Ты не испугалась».
С этого вечера лед между ними начал таять. Постепенно, осторожно. Галина Михайловна стала рассказывать о себе. О своей молодости, о муже, погибшем на войне, о сыне, который умер от болезни в десять лет. О своей работе учительницы литературы. Она открыла Кате мир, которого та не знала – мир интеллигентной, глубокой, пережившей огромное горе, но не сломленной женщины.
Катя, в свою очередь, перестала быть просто «сиделкой». Она стала… Катей. Девушкой, которая готовила невкусный омлет, но зато знала наизусть полсотни старинных романсов, которые обожала Галина Михайловна. Девушкой, которая могла часами слушать истории о давно ушедшей эпохе. Девушкой, чье одинокое сердце начало потихоньку оттаивать в лучах этой неожиданной, поздней дружбы.
Но был в этом доме и другой человек, который делал все возможное, чтобы напомнить Кате о ее «настоящем» месте. Ирина.
Ирина была дальней родственницей Галины Михайловны, дочерью ее двоюродной племянницы. Она появлялась в доме раз в неделю-две, всегда с видом благодетельницы и полноправной хозяйки. Высокая, холеная, с идеальным маникюром и холодными, как лед, глазами, она с первого дня возненавидела Катю.
«Опять полы не так вымыты, – могла сказать она, проводя пальцем по поверхности комода и с презрением разглядывая невидимую пылинку. – Нанимают кого попало, лишь бы подешевле».
«Галина Михайловна, не ешьте эту кашу, она, наверное, пересоленная. Лучше я вам что-нибудь вкусненькое привезла».
«Катя, вы опять ходите в этом ужасном свитере? На вашу зарплату, я понимаю, трудно одеваться достойно, но хоть бы для приличия…»
Катя молчала. Она привыкла молчать. Слова Ирины были как иголки, они впивались в самое больное, в ее детство, в ее нищету, в ее одиночество. Но она научилась не показывать вида. Она прятала боль глубоко внутри, за каменной маской безразличия. Ее спасало только одно – Галина Михайловна. Та никогда открыто не заступалась за Катю при Ирине, но после ее уходов всегда находила способ показать, что ценит свою сиделку куда больше, чем назойливую родственницу.
Однажды, когда Ирина снова устроила разборку из-за немытой посуды, Галина Михайловна, дождавшись, когда та хлопнет дверью, позвала Катю.
«Не обращай на нее внимания, деточка, – сказала она, беря Катю за руку. Ее пальцы были тонкими и прохладными. – У Ирины душа… как пустой кошелек. Она меряет всех деньгами и статусом. Она не понимает, что есть вещи куда важнее».
Катя тогда лишь кивнула, с трудом сдерживая слезы. Эти слова стали для нее бальзамом.
А потом Галина Михайловна стала угасать. Врачи разводили руками – возраст, последствия инсульта, ослабленное сердце. Она слабела с каждым днем. Катя почти не отходила от ее постели. Она читала ей, гладила руку, слушала ее тихое, прерывистое дыхание. Ирина в этот период стала наведываться чаще, почти каждый день. Ее взгляд, скользящий по старинной мебели, картинам, сервизам, был откровенно алчным. Она уже мысленно делила наследство.
За неделю до конца Галина Михайловна попросила Катю принести ей из кабинета старую шкатулку из красного дерева. В шкатулке лежали письма, фотографии и… толстый конверт.
«Катя, – сказала старушка, с трудом переводя дыхание. – Ты… ты стала для меня дочерью. Той, которую я потеряла. Той, которую всегда ждала. Спасибо тебе».
Она положила руку на конверт, но ничего не объяснила. Катя, рыдая, прижалась к ее худой руке. Она понимала, что прощается.
И вот теперь все было кончено. Галина Михайловна ушла. А в доме, помимо Кати, были Ирина и нотариус – невысокий, седеющий мужчина в очках, представившийся Петром Сергеевичем. Ирина расхаживала по гостиной с видом полновластной хозяйки. Она уже успела пройтись по дому, оценивающе разглядывая антикварный сервант и бронзовые часы на камине.
«Ну, Петр Сергеевич, не будем тянуть, – сказала она, садясь в кресло, которое всегда занимала Галина Михайловна. – Я понимаю, что есть какие-то формальности, но, думаю, все очевидно. Я единственная кровная родственница».
Катя стояла у окна, стараясь быть как можно незаметнее. Она знала, что сейчас завещание огласят, Ирина вступит в права наследства, и ее, Катю, попросят собрать вещи и уйти. Она уже мысленно прощалась с этим домом, с яблоневым садом, с комнаткой на втором этаже, которая за этот год стала ее крепостью.
Петр Сергеевич, достав из портфеля папку, поправил очки.
«Гражданка Орлова Галина Михайловна составила настоящее завещание год назад, – начал он ровным, бесстрастным голосом. – Завещание заверено мною, никаких правовых нарушений не содержит».
Ирина самодовольно улыбнулась, бросив торжествующий взгляд на Катю.
«Итак, – нотариус перевел взгляд на бумагу. – «Все мое имущество, в чем бы оно ни заключалось и где бы ни находилось на день моей смерти, включая жилой дом по адресу… земельный участок, автомобиль, а также все денежные средства, хранящиеся на моих банковских счетах и вкладах, я завещаю…»
Он сделал небольшую паузу. Ирина уже приготовилась услышать свое имя.
«…завещаю гражданке Екатерине Дмитриевне Беловой».
В гостиной повисла гробовая тишина. Кате показалось, что она ослышалась. Она медленно повернулась от окна, уставившись на нотариуса. Ее лицо было абсолютно пустым.
Ирина замерла с открытым ртом. Ее глаза вышли из орбит.
«Что?.. – прошипела она. – Что вы сказали?»
Петр Сергеевич невозмутимо посмотрел на нее поверх очков.
«Я сказал то, что написано в завещании. Галина Михайловна Орлова завещала все свое имущество Екатерине Дмитриевне Беловой. Вот этой молодой женщине», – он кивнул в сторону Кати.
Катя почувствовала, как у нее подкашиваются ноги. Она схватилась за подоконник. Весь мир поплыл перед глазами. Это… это какая-то ошибка. Шутка. Не может быть.
«ЭТО ПОДЛОГ!» – взревела Ирина, вскакивая с кресла. Ее лицо исказилось гримасой бешенства. – «Вы что, с ума сошли?! Она – прислуга! Безродная сирота! Она обманом, манипуляциями втерлась в доверие к больной старухе! Я оспорю это! Я подам в суд!»
Петр Сергеевич оставался спокоен.
«Гражданка Орлова была абсолютно вменяема на момент составления завещания, что подтверждается заключением врачебной комиссии. Оснований для оспаривания документа я не вижу. Что касается «манипуляций»… – он бросил на Ирину холодный взгляд, – «то у меня есть письменные распоряжения Галины Михайловны, где она подробно излагает мотивы своего решения. Она считала Екатерину Дмитриевну своей духовной дочерью и единственным по-настоящему близким человеком».
Ирина была похожа на раненую львицу. Она метнулась к Кате.
«Ты! Ты что с ней сделала? Колдовала? Гипнотизировала? Она бы никогда… Никогда не оставила все какой-то… швабре!»
Катя молчала. Она не могла вымолвить ни слова. Слова Ирины не долетали до нее, разбиваясь о грохот собственных мыслей. Дом… Машина… Деньги… Все это было так нелепо, так нереально. Она смотрела на искаженное злобой лицо Ирины и не чувствовал
