В сентября 1965-го на дачу Корнея Чуковского в Переделкине приехал человек, которого выслеживала вся страна.
У Александра Солженицына только что конфисковали архив, и он ждал ответа на письмо. Жить ему было негде, потому что в Рязани было опасно, в Москве податься некуда. Корней Иванович пригласил его погостить.
Внучка Люша, так её звали в семье, предложила гостю помочь в перепечатывании рукописей. Она не знала, что эта помощь определит впоследствии следующие десять лет её жизни.
Слежка, странные происшествия на дорогах, опасные инциденты в подъездах.
В КГБ её называли «солженицынской контрразведкой». Ей было тридцать четыре года, она работала химиком и понятия не имела о конспирации.
Детство между двух огней
Елена родилась в Ленинграде летом 1931-го. В том же году угасла от туберкулёза Мурочка, младшая дочь Корнея Ивановича, его любимица, ради которой он писал сказки.
Дед был раздавлен горем. Внучке с первых дней жизни досталась роль утешения, заполнения пустоты. Впрочем, радости в доме было меньше, чем слёз.
Отец, литературовед Цезарь Вольпе, ушёл из семьи, когда Люше исполнилось три года. По воскресеньям он забирал дочку на прогулки, водил в рестораны.
Потом началась война, отец поехал в Ленинград спасать семью и погиб при переправе через Ладогу осенью сорок первого.
Но ещё раньше, в тридцать седьмом, арестовали отчима.
Матвей Бронштейн, физик-теоретик, один из самых талантливых учёных своего поколения, был расстрелян в феврале тридцать восьмого. Люше было шесть лет. Она помнила его смутно, полтора года прожили они вместе на Загородном проспекте. А потом квартиру опечатали, и мать сбежала из Ленинграда.
Корней Иванович настоял на отъезде дочери и этим, вероятно, спас её от ареста.
Войну Люша провела в эвакуации.
Сначала был Чистополь, потом Ташкент. Там все спали во дворе, и у неё украли одеяло из бухарского шелка - единственную память об отчиме. Потом она завела щенка, и щенка тоже украли.
Воровали там капитально. А ещё она переболела всем, чем можно: корь, дифтерит, скарлатина, аппендицит, перитонит.
«Хлипкий организм», — говорила Люша потом. И добавляла: «Про детство мне рассказывать трудно, ничего интересного не помню».
Химик поневоле
После войны семья осела в Москве. В сорок восьмом Люша закончила школу с золотой медалью и поступила на химический факультет МГУ.
Почему химия, а не филология? Всё просто, дело в том, что имя матери было под запретом. Лидия Чуковская была автором повестей, которые нельзя было печатать. К тому же правозащитница, и человек, которого лучше не упоминать в анкетах.
С такой матерью на гуманитарный факультет не брали.
Так что с пятьдесят четвёртого по восемьдесят седьмой Елена Чуковская проработала в НИИ элементоорганических соединений. Она стала кандидатом химических наук.
Днём её рабочим местом была лаборатория. Вечером женщину ждала совсем другая жизнь.
Ещё в студенческие годы Елена начала помогать деду. Корней Иванович работал над «Чукоккалой» - рукописным альманахом, который вёл с 1914 года. Там были автографы Блока и Маяковского, рисунки Репина, записи Ахматовой и Мандельштама. Сотни страниц, целая эпоха русской культуры. Люша перепечатывала тексты, составляла указатели, фотографировала страницы.
В своих дневниковых записях Корней Иванович с восхищением отмечал, насколько комфортно и продуктивно ему работается с внучкой.
Он подчеркивал её поразительную организованность и врожденное литературное чутье, позволяющее безошибочно отделять талантливое от посредственного. Писатель признавался, что не будь он скован болезнью, совместный труд с Люшей превратился бы для него в сплошное наслаждение.
Он уже тогда понимал, в чьи надежные руки перейдет его литературное наследие.
Школа невидимого фронта
В августе шестьдесят пятого размеренную дачную жизнь нарушил приезд Александра Солженицына. Писатель тогда все еще числился жителем Рязани, но основные события разворачивались в столице, куда он иногда приезжал.
Люша заметила, что знаменитый писатель сам печатает свои рукописи на машинке. Её это удивило, потому что дед так и не научился печатать, мать тоже. Зачем такой человек тратит время на техническую работу? Она предложила помощь, и он согласился.
Вскоре выяснилось, что обычной перепечаткой дело не ограничится. После того как часть архива была изъята, Александр Исаевич перестал хранить черновики при себе. Остальные фрагменты рукописей были отданы надежным людям, причем, чтобы собрать полный текст, требовалось обойти много посредников.
Зимы писатель часто проводил в Эстонии, на уединенном хуторе, получившем кодовое имя «Укрывище».
Именно там рождались главы «Архипелага», и там же, в земле, прятались готовые страницы. В Москве же координационным центром стала Люша. Она превратилась в связную для целого круга единомышленников, хранящих запрещенную литературу.
Через её руки проходили бесценные документы. Бывшие лагерники передавали Елене свои мемуары и записки, зная, что автор «Ивана Денисовича» собирает материал для главной книги.
На её плечи легла и библиографическая работа. она искала редкие издания, сверяла факты и организовывала тайники для новых редакций текста.
Весной шестьдесят седьмого года Солженицын напиал открытое письмо делегатам IV съезда писателей. В тексте он прямо призывал покончить с цензурой.
По воспоминаниям современников, Елена Цезаревна участвовала в подготовке и рассылке сотен машинописных копий этого письма, которые разошлись по адресатам как раз к открытию съезда.
Что оберегало её в те дни?
До поры до времени это была фигура деда. Корней Иванович, живой классик, лауреат Ленинской премии и доктор Оксфорда, был слишком заметной величиной.
Вломиться к нему с обыском решились бы не сразу. Однако после его ухода этот «щит» исчез. А пристальное внимание «органов» никуда не делось.
Началась полоса тяжелых испытаний. Были и внезапные нападения неизвестных, и странные, похожие на подстроенные, дорожные происшествия, после которых требовалось длительное восстановление.
Но когда журналисты много позже спрашивали её о роли в судьбе опального нобелевского лауреата, она лишь скромно пожимала плечами:
«Я просто помогала с текстами».
Ни слова о реальной угрозе жизни, ни намека на героизацию собственных поступков.
Спустя годы, отвечая на вопрос об источнике внутренней стойкости, она говорила, что никакой особой силы в себе не чувствовала. Скорее, это было движение по течению совести и четкое понимание того, что иначе поступить просто нельзя.
Солженицын увековечил её имя в своих мемуарах, в главе «Невидимки», посвященной его тайным соратникам. Эти строки были написаны давно, но свет увидели лишь в начале девяностых, потому что раньше публиковать их было слишком рискованно для героев книги.
О Люше он отозвался с глубокой благодарностью, заметив, что она была достаточно самоотверженной, помогая ему в нелегком деле.
Битва за «Чукоккалу»
В октябре шестьдесят девятого умер дед. Люша и мать унаследовали права на архив и литературные произведения. И тут началось другое сражение - за «Чукоккалу».
Альманах готовили к печати ещё при жизни Корнея Ивановича. Он написал подробнейшие комментарии, рассказал о «забытых поэтах» Сологубе, Гумилёве, Мандельштаме. Систематизировал шутки о революции и писательских съездах. Включил рисунки эмигрантов Анненкова, Ремизова, Добужинского.
А потом книга начала проходить через цензуру. И с каждой инстанцией начались изъятия.
Убрали все автографы Гумилёва и статью о нём. Вырезали рисунок Маяковского, который он сделал для восьмилетней Лиды. Сняли автограф Ахматовой.
Исключили записи Ходасевича. Эссе о Мандельштаме оборвали на середине - там, где Корней Иванович рассказывал о тридцатых годах и цитировал воронежские стихи. Не вошли записи Зинаиды Гиппиус, юношеские стихи Набокова, две записи Блока.
Первое издание вышло в семьдесят девятом году, то есть, через десять лет после смерти автора. И оно представляло собой какой-то обрубок.
Полное издание появилось только в девяносто девятом. Без купюр, без цензурных увечий. Люша добивалась этого тридцать лет.
А в две тысячи шестом издательство «Русский путь» выпустило «Чукоккалу» так, как задумал дед со всеми страницами, с архивными документами, с комментариями в оригинальной редакции. Ей было семьдесят пять.
После матери
Лидия Корнеевна умерла в феврале девяносто шестого. До последнего работала над «Записками об Ахматовой», хотя уже почти не видела. Люша была рядом.
После ухода матери объем работы лишь возрос. Остались архивы, черновики, неоконченные планы.
Вместе с верной соратницей матери, Жозефиной Хавкиной, Елена Цезаревна проделала колоссальную работу.
Она подготовила к печати двенадцатитомное собрание сочинений Лидии Чуковской. Именно благодаря её усилиям читатели впервые увидели повесть «Прочерк» (о расстрелянном отчиме, в свидетельстве о смерти которого в графе «причина» стоял прочерк) и книгу «Дом Поэта». Параллельно шла кропотливая работа над грандиозным пятнадцатитомником самого Корнея Ивановича.
И все эти годы главным делом жизни оставался дом в Переделкине. Место, где прошли последние три десятилетия жизни деда. Сразу после его смерти мать и дочь решили сохранить обстановку. Власти не помогали, власти вообще не интересовались.
Первыми экскурсоводами стали Люша и секретарь деда Клара Лозовская.
Официальный статус музей получил только в девяносто четвёртом, после двухлетней реставрации. А до этого была народная стройка, общественная борьба за «опальный музей», поддержка из личных сбережений. До самого конца.
В две тысячи одиннадцатом году заслуги Елены Цезаревны были отмечены на самом высоком уровне, ей вручили премию Александра Солженицына.
Награда была присуждена за её многолетний труд по спасению и публикации огромного наследия семьи Чуковских, а также за личное мужество и помощь русской литературе в самые темные и драматичные периоды её истории.
Она умерла третьего января две тысячи пятнадцатого. Ей было восемьдесят три года. Упокоилась Елена Цезаревна на Переделкинском кладбище рядом с матерью и дедом.
Музей работает.